Печальные тропики - Клод Леви-Стросс

Через какое-то время становилось заметным, что это поэтическое творчество сопровождалось у актера потерей сознания и им целиком завладели его персонажи. Голос его столь резко менялся в зависимости от природы изображаемых персонажей, что трудно было поверить, что он принадлежит одному человеку. В конце второго сеанса Таперахи, продолжая петь, внезапно поднялся со своего гамака и принялся беспокойно ходить, требуя кауи. В него «вселился дух». Внезапно он схватил нож и бросился на Кунхат-син, свою главную жену, которой еле удалось убежать от него в лес, где она спряталась. Наконец, мужчины усмирили вождя и заставили его лечь в гамак, где он тотчас же уснул. На следующий день все шло обычным чередом.

Амазония

Прибыв в Урупу, откуда ходят моторные суда, я нашел своих спутников в просторной соломенной хижине на сваях, разгороженной ка несколько помещений. В Урупе мы вынуждены были пробыть не меньше трех недель, ожидая, пока после дождей в реке поднимется вода и придет первая в этом сезоне лодка.

Нам нечего было делать, и мы распродавали остатки снаряжения среди местного населения или обменивали его на кур, яйца и молоко, ибо там было несколько коров. Но в основном предавались лени и восстанавливали силы.

По утрам, растворяя в молоке запасы шоколада, мы наблюдали, как Веллар извлекает осколки костей из руки Эмидио и постепенно приводит ее в порядок. В этом зрелище было нечто отвратительное и завораживающее; в моем сознании оно складывалось в образ леса, полного различных зримых форм и угроз. Взяв за модель свою левую кисть, я принялся рисовать пейзажи из рук, выпирающих из тел, скрученных и запутанных, как лианы. После дюжины эскизов, которые почти все исчезли во время войны (на каком немецком чердаке, всеми забытые, валяются они теперь?), я почувствовал облегчение и снова стал вести наблюдения над предметами и людьми.

От Урупы до реки Мадейры посты на телеграфной линии устраивались близ поселков серингейрос, благодаря чему берега здесь заселены спорадически. Образ жизни в них менее кошмарен, чем в поселках на плато. По крайней мере он разнообразнее и отличается нюансами в зависимости от местных возможностей. Есть, например, хозяйства, где выращиваются арбузы, этот тепловатый и розоватый снег тропиков, есть хозяйственные дворы, где держат черепах, которых семья ест по воскресеньям вместо курицы. В праздничные дни курицу подают с боло подре (буквально «гнилой пирог»), ша ди буро («ослиное снадобье», то есть кукуруза на молоке), баба ди моса («слюни барышни»: кислый творог, политый медом) и с острым соусом из сока маниока, перебродившего в течение нескольких недель со стручками горького перца. Это считается здесь изобилием. Выражаясь на амазонском наречии, в котором предпочитаются превосходные степени, все эти блюда «колоссальны» по вкусу. Вообще говоря, то или иное средство либо десерт «чертовски» хороши или плохи, водопад — «головокружительный», дичь — «чудовищна». В разговоре мелькает колоритный набор крестьянских искажений, например перестановка гласных. Слова отделяются длительными паузами, прерываемыми лишь восклицаниями («О боже!» или: «Вздор!»), которые относятся к различным мыслям, неясным и темным, подобно лесу.

Редкие бродячие торговцы, обычно сирийцы или ливанцы, проведя целые недели в пути, привозят в лодках медикаменты или старые газеты, и те и другие одинаково испорченные сыростью. Из одной газеты, оставленной в хижине серингейро, я узнал с опозданием на четыре месяца о Мюнхенском соглашении и мобилизации.

Такой образ жизни способствует развитию у лесных жителей более богатого воображения, чем у жителей саванны. Среди них немало поэтов. Например, мне встретилась семья, в которой отец по имени Сандоваль, а мать — Мария составляли имена своих детей из определенного набора слогов своих имен. Имена девочек звучали так: Вальма, Вальмария и Вальмариза, а у мальчиков — Сандомар и Маривал; в следующем же поколении — Вальдомар и Валькимор. Более «образованные» называют своих сыновей Ньютон и Аристотель и с удовольствием смакуют популярные в Амазонии лекарства, которые носят такие названия: драгоценная настойка, восточный элексир, средство Гордона, бристольские пилюли, английская вода и небесный бальзам. Если они и не принимают, с роковыми для себя последствиями, бихлоргидрат хинина вместо глауберовой соли, то во всяком случае так привыкают к лекарствам, что для успокоения зубной боли им требуется за один раз проглотить целый тюбик аспирина. Действительно, было нечто символическое в том, что из небольшого склада, замеченного нами в низовьях Машаду, отправлялось на лодках вверх по реке лишь два вида товаров: клистирные кружки и могильные решетки.

Наряду с этой «ученой» медициной существует и другая, народная, которая сводится к «запретам» или «молитвам». Пока женщина беременна, она не подвергается никаким запретам в пище, но после родов в течение первых восьми дней она может есть лишь курицу и куропатку. Вплоть до сорокового дня кроме этого ей разрешается есть оленину и некоторую рыбу. Начиная с сорок первого дня она может возобновить брачные отношения и добавить к своему рациону мясо кабана и так называемых белых рыб. Но в течение года для нее остается еще под запретом мясо тапира, сухопутных черепах, а также оленя, дикого индюка и «кожаных» рыб. Информаторы объясняют это так: «По велению божьего закона женщина очищается лишь на сороковой день. Это восходит к началу мира. С наступлением месячных женщина нечистая, мужчина, живущий с ней в это время, тоже становится нечистым. Это закон, который бог установил для женщины». И в качестве заключительного пояснения: «Женщина — вещь очень тонкая».

И вот уже на стыке с черной магией — «Молитва высохшей жабы» в книге св. Киприана, продающейся бродячими торговцами. Там сообщается: нужно достать большую жабу, в пятницу закопать ее по шею и давать ей глотать раскаленные угли. Спустя неделю она исчезнет. Но на этом месте появляется «росток дерева с тремя ветками» трех цветов. Белая ветка предназначена для любви, красная — для отчаяния, черная — для траура. Название молитвы происходит от того, что жаба высыхает, потому что ее не ест даже стервятник.

Тот, кто произносит молитву, срывает ветку, соответствующую моменту, и прячет ее от чужих глаз. Молятся, когда закапывают жабу в землю:

Я закапываю тебя в землю на одну пядь, Я держу тебя у себя под ногами сколько возможно, Ты должна вызволить меня из всякой опасности, Я освобожу тебя, когда только закончу свое дело… и далее в том же духе.

Пользуются также «Молитвой боба» и «Молитвой летучей мыши».

Там, где реки проходимы для небольших моторных судов то есть там, где цивилизация, представленная Манаусом, — это уже реальность, а не просто стершееся воспоминание, встречаются фанатики и изобретатели. Таков, например, один начальник поста. Чтобы обеспечить себя, свою жену и двух детей, он обрабатывает один среди леса огромные участки земли, изготовляет фонографы и целые бочки водки. Но против него ополчается судьба. На его лошадь каждую ночь нападают летучие мыши, так называемые вампиры. Он делает для нее защитную попону из палаточного полотна, но лошадь рвет ее о ветки. Тогда он пытается обмазать животное перцем, а когда и это не помогает — медным купоросом. Но вампиры «все вытирают своими крыльями» и продолжают пить кровь бедной лошади. Подействовало единственное средство: он обрядил лошадь в четыре скроенные и сшитые

кабаньи шкуры. Его бесчисленные затеи помогают ему забыть самое большое разочарование: посещение Манауса, где все его сбережения растаяли между вымогателями — врачами, нечестным хозяином гостиницы, где его морят голодом, и собственными детьми, опустошающими магазины при пособничестве поставщиков.

Вспоминаются и другие вызывающие сострадание фигуры из амазонской жизни, выросшие в этой среде эксцентричности и отчаяния. Это те, кто путешествовал, подобно Рондону и его спутникам, по необследованным территориям. Среди них были люди, которые позволяли убить себя, но не отвечали выстрелом на нападения индейцев. В глубине лесов рыщут также сорвиголовы, ищущие племена, известные им одним, и грабящие их скудные урожаи. Встречаются, наконец, и искатели приключений, бродящие по кромке лесов вдоль реки Машаду, где обитают индейцы мунде и тупи-ка-вахиб. Я передаю здесь неумело написанный, но не лишенный интереса рассказ, который я вырезал как-то из одной амазонской газеты.

«В 1920 году цена на каучук упала, и большой хозяин (полковник Раймундо Перейра Бразил) забросил участки каучуконосов, которые здесь, на берегу Игарапе-Сан-Томе, оставались более или менее неиспользованными. Прошло много времени с тех пор, как мне пришлось покинуть земли полковника Бразила, но я не мог забыть этих плодоносных лесов. Постепенно я пробуждался от апатии, в которую нас повергло неожиданное падение цен на каучук, и все чаще стал вспоминать об орешниках, которые видел на Игарапе-Сан-Томе.