Печальные тропики - Клод Леви-Стросс

Неравенство в распределении женщин вносит и обычай левирата[89] — наследование жены братом. Именно так был женат Абайтара — на жене своего покойного старшего брата. Против своей воли ему пришлось уступить приказанию отца и настояниям женщины, которая, как он сетовал, «без конца вертелась рядом».

Одновременно с левиратом тупи-кавахиб практикуют братскую полиандрию[90]. Так, худенькую и едва созревшую маленькую Пен-хану делили между собой ее муж Карамуа и его братья Такварн и Валера (причем этот последний был всего лишь классификационным братом двух остальных). «Он дает (свою жену) взаймы своему брату», потому что «брат не ревнует к брату». Обычно деверя и свояченицы, не избегая друг друга, держатся сдержанно. Когда женщину дают взаймы, это замечают по тому, что ее отношения с деверем становятся несколько фамильярнее. Они вместе болтают, смеются, и деверь кормит ее. Однажды Таквари получил взаймы Пенхану. В то утро, сев завтракать, он попросил своего брата «сходить за Пенханой и пригласить ее поесть». И хотя Пенхана была сыта, так как уже позавтракала с мужем, тем не менее она пришла и согласилась немного поесть, после чего сразу же ушла. Так же и Абайтара, покидая мой очаг, уносил свою еду к Ианопамоко, чтобы разделить ее с нею. Таким образом, сочетание полигамии и полиандрии разрешает у тупи-кавахиб проблему, вызываемую исключительным правом вождя на женщин группы.

У тупи-кавахиб институт вождя представлял собой сложную организацию, с которой наша деревня сохраняла по сути лишь символическую связь. Подобное наблюдается при небольших, пришедших в упадок королевских дворах, где один из верноподданных берет на себя роль камергера, чтобы спасти престиж короля. Таким выглядел Потьен рядом с Таперахи. Благодаря его усердию в услужении своему господину и уважению, которое он ему выказывал, а также почтительности, оказываемой своему вождю остальными членами группы, порой казалось, что Таперахи командовал, как некогда Абайтара, несколькими тысячами подданных или подчиненных.

Вождь и заботится о своих людях, и ведет переговоры с чужеземцами, причем не без находчивости, как мне пришлось в этом убедиться.

У меня был большой алюминиевый котелок, служивший нам для варки риса. Как-то утром Таперахи в сопровождении Абайтары в качестве переводчика пришел просить у меня этот котелок. За это он обязывался наполнять его для нас местной водкой в течение всего того времени, которое мы проведем вместе. Я попытался объяснить, что мы не можем обойтись без этой кухонной посуды.

Однако, пока Абайтара переводил, с лица Таперахи, к моему удивлению, не сходила широкая улыбка, как если бы мои слова отвечали его желаниям. Когда Абайтара закончил излагать причины моего отказа, Таперахи, по-прежнему веселый, схватил котелок и бесцеремонно присоединил его к своему имуществу. Мне оставалось только согласиться с этим. Впрочем, верный своему обещанию, Таперахи в течение целой недели снабжал меня превосходным кауи из смеси кукурузы и токари. Я потреблял его в громадных количествах, ограничивая себя лишь заботой о слюнных железах трех малышек. Этот случай напомнил мне одну из записей Ива де Эврё: «Если кто-нибудь из них пожелает получить что-то принадлежащее себе подобному, он откровенно выражает тому свое желание. И нужно, чтобы вещь была владельцу очень дорога, чтобы он не отдал ее немедля, однако с обязательством, что если у просителя есть другая вещь, которая нравится дающему, тот отдаст ее, как только он ее у него попросит».

Представления тупи-кавахиб и намбиквара о роли вождя довольно сильно различаются. Когда к тупи-кавахиб пристаешь с расспросами на эту тему, они говорят: «Вождь всегда весел». Необычайная энергия, которую проявлял по любому случаю Таперахи, служит лучшим комментарием к их определению. Тем не менее нельзя объяснить выбор вождя только его личными особенностями. В отличие от намбиквара титул вождя тупи-кавахиб наследуется по мужской линии: например, Пвереза будет преемником своего отца. Хотя Пвереза был моложе своего брата Камини, но он имел, как я заметил, другие преимущества перед старшим братом.

В прошлом одной из обязанностей, вменяемой вождю, было устройство праздников, на которых его называли «господином» или «хозяином». Мужчины и женщины разрисовывали себе тело, в частности, фиолетовым соком из листьев неизвестного мне растения, который служил также для украшения рисунками глиняной посуды. На праздниках танцевали и пели под аккомпанемент четырех или пяти больших «кларнетов», сделанных из бамбуковых палок длиной более одного метра, внутрь которых была вставлена маленькая бамбуковая трубочка с вырезанным на одной стороне язычком. «Хозяин праздника» приказывал мужчинам носить музыкантов на плечах. Эта игра-состязание напоминает соревнование бороро в поднятии мариддо и индейцев жес — в переносе бегом ствола дерева. Приглашения на праздник делались заранее, для того чтобы у участников было время собрать и закоптить мелких животных (крыс, обезьян, белок), связку которых они надевали на шею. При игре в «колесо» деревня делилась на две команды: младшую и старшую. Команды собирались на западной стороне круглой площадки, тогда как два метателя занимали места один на севере, другой на юге. Они посылали навстречу друг другу катящиеся колеса, сделанные из среза ствола. В момент, когда эта мишень проходила перед игроками, они старались попасть в нее стрелой. За каждое попадание в цель выигравший получал одну стрелу противника. Эта игра имеет поразительные аналоги в Северной Америке,

Была и такая игра: стреляли в мишень на манекене, и не без риска, ибо на того, чья стрела втыкалась в столб, служивший подставкой, выпадал фатальный жребий магического происхождения. Наказывались и те, кто, вместо того чтобы сделать манекен в виде соломенной куклы или обезьяны, дерзнул вырезать его из дерева в виде человека.

Так протекали дни в собирании крох той культуры, которая некогда завораживала Европу и которая на правом берегу верхнего течения реки Машаду исчезнет, возможно, в момент моего отъезда. 7 ноября 1938 года, в тот же час, когда я ступил на галиот, вернувшийся из Урупы, индейцы направились в сторону Пимента-Буэну, чтобы присоединиться там к своим товарищам и к семье Абайтары. Итак, я присутствовал при печальном конце этой умирающей культуры. И все же меня ожидал сюрприз. Произошло это в начале ночи, когда все пользуются последним отблеском лагерного костра, что-бы приготовиться ко сну. Вдруг вождь Таперахи, уже лежавший в своем гамаке, начал петь нетвердым и нерешительным голосом, который, казалось, принадлежал не ему. Немедленно двое мужчин — Валера и Камини — подошли и уселись на корточки у его ног. Дрожь возбуждения пронизала маленькую группу. Валера издал несколько призывных звуков. Пение вождя стало четким, его голос окреп. И внезапно я понял, что происходит: Таперахи разыгрывал спектакль или, точнее, оперетту, со смесью пения и разговорной речи. Он один воплощал в себе дюжину персонажей и каждого из них представлял особым тоном голоса: пронзительным, фальцетом, гортанным, гудящим. Однако лейтмотивом проходила музыкальная тема. Мелодии казались удивительно близкими к грегорианскому пению. Мне представлялось, что я слушаю экзотическую версию «Свадебки» [91].

С помощью Абайтары, столь поглощенного представлением, что я с трудом смог вырвать у него объяснение, мне удалось в какой-то степени понять сюжет этого спектакля. Речь шла о фарсе, героем которого была черно-желтая птица жапим, отличающаяся модулированным пением, которое создает иллюзию человеческого голоса. Ее партнерами выступали животные (черепаха, ягуар, сокол, муравьед, тапир, ящерица и так далее), предметы (палка, пест, лук) и, наконец, духи, например призрак Маира. Каждый из этих многочисленных персонажей находил свое выражение в стиле исполнения, столь соответствующем его природе, что очень скоро я сам стал узнавать их. Интрига закручивалась вокруг приключений Жапима, которому угрожали остальные животные, но он различными способами разыгрывал их и в конце концов одержал над ними верх.

Представление, которое повторялось (или продолжалось) две ночи подряд, каждый раз длилось около четырех часов. Временами на Таперахи, казалось, находило вдохновение, и он говорил и пел без подготовки. Со всех сторон раздавались взрывы смеха. В другие моменты силы его, по-видимому, истощались, голос слабел, он перескакивал от одной темы к другой, не останавливаясь ни на одной. Тогда Валера или Камини приходили ему на помощь, либо возобновляя свои призывные крики, что давало главному актеру передышку, либо предлагая ему музыкальную тему, либо, наконец, временно беря на себя одну из ролей, так что на какой-то момент мы присутствовали при настоящем диалоге. Оказавшись снова «в седле», Таперахи пускался в новое развитие темы.