Печальные тропики - Клод Леви-Стросс

Беседуя с тупи-кавахиб, работающими на посту в Пимента-Буэну, я пополнил список названий родов до двадцати. Исследования Курта Нимуендажу, эрудита и этнографа, немного проясняют прошлое этого племени. Термин «кавахиб» напоминает название одного старинного племени — кабахиба, часто упоминавшегося в документах XVIII–XIX веков. Оно жило тогда в верхнем и среднем течении реки Тапажос. По-видимому, оно было постепенно вытеснено оттуда другим племенем — мундуруку и, перемещаясь на запад, распалось на несколько групп, из которых известны лишь па-ринтинтин в низовьях Машаду и тупи-кавахиб[81], живущие южнее. Таким образом, есть все основания считать, что эти индейцы являются последними потомками крупных племен тупи со среднего и верхнего течения Амазонки. Они в свою очередь были родственны прибрежным племенам, с которыми познакомились в эпоху их расцвета путешественники XVI и XVII веков, чьи рассказы легли в основу этнографической мысли нового времени. Попасть, и возможно первым, в еще не тронутую деревню тупи значило бы соприкоснуться через четыреста лет с Лери, Штаденом, Соаресом де Соуза[82], Теве[83] и даже Монтенем, который вспоминал в своих «Опытах» о разговоре с индейцами тупи, встреченными в Руане. Какой соблазн!

К тому времени, когда Рондон встретился с тупи-кавахиб, люди такватип во главе с честолюбивым и энергичным вождем Абайта-рой распространили свое влияние на многие другие группы тупи. Проведя месяцы почти в пустынной глуши плато, спутники Рондона были поражены «километрами» (правда, язык сертана легко идет на преувеличения) плантаций, отвоеванных людьми Абайта-ры у влажного леса или у игапо — затопляемых берегов. Именно благодаря им индейцы смогли снабжать продовольствием исследователей, которым угрожал голод.

Через два года после встречи с людьми такватип Рондон убедил их перенести деревню на правый берег Машаду, напротив устья реки Сан-Педру. Это было удобнее для наблюдения, снабжения продовольствием и использования индейцев в качестве лодочников; на этих реках, изобилующих стремнинами, водопадами и ущельями, они зарекомендовали себя искусными навигаторами, ловко управляющими своими легкими судами из коры.

Мне еще удалось получить описание этой деревни (сейчас ее уже нет). Как отметил Рондон при посещении деревни такватип, когда она стояла еще на прежнем месте, хижины в ней были четырехугольные, без стен. Они представляли собой двускатную кровлю из пальмовых веток, поддерживаемую врытыми в землю стволами. Около двадцати хижин размером примерно четыре на шесть метров располагались по двадцатиметровому в диаметре кругу, в центре которого стояли два более просторных жилища площадью восемнадцать на четырнадцать метров. Одно из них занимал Абайтара, его жены и малолетние дети, а другое — его самый молодой женатый сын. Два старших неженатых сына жили, как и остальное население деревни, в маленьких хижинах, стоящих по КРУГУ. и» как все другие холостяки, питались в жилище Вождя. Между жилищами, стоящими в центре и по окружности, располагалось множество курятников.

Хижинам этой деревни было далеко до просторных жилищ, описанных авторами XVI века, но еще дальше было нынешнее положение деревни от состояния ее при Абайтаре, когда в ней было более пятисот жителей. В 1925 году Абайтара был убит. После смерти этого повелителя Верхнего Машаду в деревне начался период насилий, который еще более сократил ее население, состоявшее после эпидемии гриппа 1918–1920 годов всего из двадцати пяти мужчин, двадцати двух женщин и двенадцати детей. В том же 1925 году четыре человека (в том числе и убийца Абай-тары) пали жертвой мщения, главным образом на любовной почве. Оставшиеся в живых решили покинуть деревню и подняться на пирогах до поста Пимента-Буэну, находившегося в двух днях пути от деревни. В 1938 году из них уцелело пять мужчин, одна женщина и одна маленькая девочка. Они говорили на деревенском португальском языке и, судя по внешнему виду, уже смешались с новобразильским населением этих мест. Можно было считать, что история тупи-кавахиб закончилась — по крайней мере тех, которые жили на правом берегу реки Машаду. Осталась лишь группа паранават на ее левом берегу, в долине Риу-Муки.

Однако, добравшись до Пимента-Буэну в октябре 1938 года, я узнал, что за три года до этого на реке появлялась неизвестная группа тупи-кавахиб; их вновь видели спустя два года. Последний оставшийся в живых сын Абайтары (он носил имя своего отца), gоселившийся в Пимента-Буэну, посетил как-то их деревню. Она затерялась среди леса в двух днях пути от правого берега реки Машаду, и к ней не вела ни одна тропинка. Вождь этой маленькой группы обещал сыну Абайтары посетить его вместе со своими людьми на следующий год, то есть примерно в то время, когда мы попали в Пимента-Буэну. Это обещание имело большое значение для индейцев, живших на посту, ибо, страдая из-за нехватки женщин (одна взрослая женщина на пять мужчин), они обратили особое внимание на ту часть рассказа молодого Абайтары, где отмечался излишек женщин среди индейцев его группы. Будучи сам уже много лет вдовцом, Абайтара рассчитывал, что установление сердечных отношений с этими родственными индейцами позволит ему обзавестись супругой.

В таких условиях, и не без труда (ибо Абайтара опасался последствий этой авантюры), я уговорил его ускорить встречу и стать моим проводником.

Место, где мы должны были углубиться в лес, добираясь до тупи-кавахиб, находится в трех днях пути на пироге ниже поста Пимента-Буэну, в устье Игарапе-Паркинью. Это тоненький ручеек, впадающий в Машаду. Неподалеку от слияния этих рек, в том месте, где берег был несколько выше, мы заметили небольшую сухую площадку и выгрузили там свое имущество: несколько ящиков с подарками для индейцев и запасы сушеного мяса, фасоли и риса. Мы разбили лагерь несколько основательнее обычного, так как он должен был просуществовать до нашего возвращения. День прошел за этим занятием и подготовкой к путешествию. Положение оказалось довольно сложным. Выше уже говорилось, что я расстался с частью своего отряда. Врач экспедиции Жан Веллар, страдающий приступами малярии, поехал вперед и отдыхал в маленьком поселке серингейрос, расположенном в трех днях пути плавания на пироге вниз по реке. Поэтому наш наличный состав сводился к моему бразильскому коллеге Луису ди Кастро Фарин, моей персоне, Абайтаре и еще пяти мужчинам; двоих из них мы оставили сторожить лагерь, а троих взяли с собой в лес.

При таком ограниченном составе, учитывая, что каждый из нас помимо оружия нес гамак, противомоскитную сетку и одеяло, и речи не могло идти о том, чтобы взять с собой какое-то продовольствие, кроме небольшого запаса сушеного мяса и фариньи-дагва (в буквальном переводе — водяной муки). Ее готовят из вымоченного в реке маниока, который, сбраживаясь, затвердевает кусками, напоминающими гальку. Если их хорошенько размочить, они приобретают вкус коровьего масла. Остальной пищей нам должны были служить токари — кастанейру, или бразильские орехи, в изобилии растущие в этих местах. Когда плод этих деревьев («еж») срывается с ветки, растущей на большой высоте (двадцать— тридцать метров), он может убить человека. Его разбивают, зажав между коленями, ударом большого ножа. Этот «еж», содержащий тридцать — сорок больших треугольных орехов с молочно-голубоватой мякотью, может прокормить нескольких человек.

Выходим в путь до зари. Сначала мы пересекаем лагейрос — почти оголенные пространства, где материнская порода плато выходит на поверхность в виде плит; затем там, где породы перекрываются слоем аллювиальной почвы, идем через заросли высокой копьевидной травы сапезаль, а через два часа углубляемся в лес.

В лесу

Меня влечет лес. Я нахожу в нем то же очарование, что и в горах, но он более спокоен и приветлив. Долгие странствия по саваннам Центральной Бразилии вновь сделали для меня привлекательной ту дикую природу, которую любили древние: молодую траву, цветы и влажную свежесть чащ. Сообщество этой растительности препятствует проникновению человека, торопится скрыть следы его пребывания. В лес подчас бывает нелегко проникнуть, и он требует от того, кто туда углубляется, тех же уступок, которые — более непосредственно — предъявляет гора к ходоку.

Лес не имеет такой протяженности, как большие горные цепи, он быстро смыкается и заключает в себе микровселенную, которая изолирует человека так же надежно, как и пустынные пространства. Целый мир трав, цветов, грибов и насекомых ведет там независимую жизнь, в которую мы можем быть приняты лишь в том случае, если проявим терпение и смирение. Пройдя по лесу несколько десятков метров, забываешь о внешнем мире, одна вселенная сменяется другой, менее приятной для взгляда, но более привлекательной для слуха и обоняния. Возрождаются считавшиеся исчезнувшими блага: тишина, свежесть, покой. Близость с растительным миром дарует то, в чем нам ныне отказывает море и за что горы заставляют платить слишком высокую цену.