Хождение в Москву - Лев Колодный

Прапорщик Померанцев. По улице прошла революция 1917 года, стреляя из пулеметов и винтовок. Остоженку перегородили баррикады и окопы враждующих сторон, белых и красных, боровшихся за власть без помещиков и капиталистов, без церквей... Солдаты из Хамовнических казарм двигались к центру, штабу Московского военного округа, Кремлю. Тогда был смертельно ранен рабочий телеграфно-телефонного завода 23-летний Петр Добрынин, погибла 20-летняя студентка Коммерческого института Люсик Лисинова, дочь купца, успевшая после рокового выстрела сказать: «Товарищи, я убита». Пулеметная очередь сразила 14-летнего мальчика Павлика Андреева, подручного кузнеца, стрелявшего из винтовок в пустом окопе, когда взрослые грелись в чайной. Лисинову и Андреева похоронили на Красной площади, в братской могиле. Они, как Добрынин, стали первыми советскими святыми, в их честь переименовали площадь, восемь улиц и переулков.

Сочли погибшим тогда тяжелораненого прапорщика Алексея Померанцева, накануне боев избранного командиром 193-го пехотного запасного полка, когда все другие офицеры покинули Хамовнические казармы. Молодой двадцатилетний дворянин повел солдат по Остоженке в бой, как писал очевидец, в лайковых перчатках. В пятую годовщину революции Троицкий переулок на Остоженке назвали Померанцевым.

Бывшего прапорщика я встретил полвека спустя после боя на Остоженке в большом доме на юго-западе. Вошел в незапертую дверь квартиры и увидел героя Октября в наушниках, прильнувшим к приемнику сельской радиостанции «Урожай». Так каждый день слушал он заглушаемые в эфире передачи радиостанций «Голос Америки» и «Свобода».

– С Лениным и Троцким я разошелся после Брестского мира, – с места в карьер признался мне бывший прапорщик. Воспользовавшись ранением, демобилизовался, поступил в Московский университет, где стал профессором физического факультета, авторитетом в области теплофизики. Его наградили орденом Ленина. Не раз писали, что якобы Померанцев не знал о выпавшей на его долю чести. Нет, знал, но не хотел вспоминать ошибку молодости, слыть революционером. Старался не «засвечиваться», зная судьбу старых большевиков. Страшился всю жизнь ареста, ненавидел советскую власть, которую помог установить. Его хотели завербовать в осведомители Лубянки, от этой чести отговорился, пообещав чекистам информировать их обо всем, что относится к его специальности, теплофизике.

«Буржуйское гнездо». Первая новостройка советской Москвы появилась в 1930 году. Это большой угловой дом в стиле конструктивизма на Остоженке, 1. Такие плоские стены без единой архитектурной детали пришли на смену ампирным особнякам с портиками, доходным домам, которые до Первой мировой войны возводились по всей улице. Она застроена такого рода зданиями, их свыше десяти.

Многие литераторы, воспитанные в традициях классицизма, ругали эти детища ХХ века в газетах, журналах, книгах о Москве. Вот одно такое негативное высказывание из «Московского еженедельника»: «Каждый новый год приносит Москве несколько десятков новых чудовищно нелепых зданий, которые врезаются в городские улицы с какой-то особенной, только одной Москве свойственной удалью. Ну где еще встретишь что-нибудь подобное новому дому в начале Остоженки...»

Такой тяжелый камень брошен в дом с башней на углу с Первым Обыденским переулком. Остоженка, 3, 5, 7, – все это «нелепые здания» начала ХХ века.

Проживавшая в самом большом из них курсистка Вера Инбер (поэт и, как полагают не без оснований, агент Лубянки) назвала его «плоским домом с трехгранными как штык балконами и двумя упадочными парадными». Курсистка пережила здесь бой и вспоминала, что те, кто дрался за революцию, глядя на него с улицы, думали: «Вот еще одно буржуйское гнездо».

И они были правы. Дом населяли профессора, врачи, инженеры, адвокаты и помощники адвокатов... Все они были за Временное правительство.

Кто же эти нехорошие люди? Преуспевавший инженер Виктор Шухов, застроивший Россию мостами и котлами; врач-патологоанатом Алексей Абрикосов, описавший в 1925 году разновидности мышечной опухоли; член-корреспондент Академии наук Николай Кольцов, основатель экспериментальной биологии в нашей стране; историк Владимир Пичета, автор книг о прошлом России, Украины, Белоруссии, первый ректор Минского университета... Все они жильцы одного доходного дома 7, построенного академиком Александром Ивановым в числе многих других больших подобных зданий.

Кто сочинил «Девушку из Нагасаки». У бывшей жительницы Остоженки Веры Инбер к 75-летию вышли четыре тома сочинений. Не скоро их переиздадут, как и сборник «Апрель. Стихи о Ленине». Забвение вряд ли грозит абсолютно безыдейным песенкам, распевавшимся в московских дворах. Одна начинается словами: «В Кейптаунском порту стояла на шварту „Одесса“, поправляя такелаж». В другой поется о любви капитана к девушке из Нагасаки, у которой «такая маленькая грудь». Как полагает Марк Розовский, поставивший замечательный спектакль «Песни нашего двора», сочинила их Вера Инбер, родом из Одессы. В доме ее отца воспитывался двоюродный брат Лев. Мечтал быть писателем, переводил на украинский с русского басни Крылова, издавал рукописный журнал, обзавелся подпольной кличкой Лев и чужой фамилией Троцкий. Вера Инбер не пострадала из-за родства с Троцким, ставшего причиной смерти многих ее родных.

Кто был тогда прав: солдаты, бравшие Остоженку, или населявшие доходный дом жильцы, надеявшиеся на Временное правительство?

На Остоженке каждый может увидеть, что принесла революция старой Москве. С 1917 по 1991-й построены два дома. Старые утратили былой блеск, как некогда просторные, в десять комнат, квартиры, ставшие коммунальным жильем. Все храмы стерты с лица земли.

Было время, когда Остоженка переживала строительный бум, охвативший центр. Памятью о нем остались оплеванные в прошлом доходные дома, с каждым годом становившиеся выше и шире.

Они сегодня никому не кажутся ни чудовищными, ни нелепыми, ни упадочными. Каждый фасад умело прорисован, украшен барельефами, пилонами, масками... Эти здания определяют образ старой Москвы в большей степени, чем памятники классицизма.

Лишь преуспевавший в начале века архитектор Федор Шехтель позволил себе собственное домовладение на Остоженке, 21, выстроив особняк на одну семью по своему проекту. Это случилось в 1902 году. В доме с башенкой в стиле модерн мастер прожил несколько лет, после чего возвел особняк на Большой Садовой, откуда ему пришлось после революции убраться подобру-поздорову в коммунальную квартиру.

До 1917 года в городе функционировало несколько сот дипломированных архитекторов-художников и инженеров, таких как Иван Рерберг, автор Киевского вокзала, имевших право проектировать. Они оставили нам богатое наследство на всех улицах и в переулках, в том числе на Остоженке.

Трактир «Голубятня». На рубеже ХIХ—ХХ веков на Остоженке процветало питейное заведение, наподобие кабаков далекого прошлого «Волхонка», «Сапожок», «Стоженка». Коренные москвичи самого разного звания могли сказать о себе словами Аркашки Счастливцева из «Леса» Александра Островского: «Нам трактир дороже всего». «Трактир есть первая вещь». Потому что трактир имел универсальное значение, позволял не только хорошо выпить и закусить, но и совершить сделку, провести переговоры, встретиться с нужными людьми, попеть и потанцевать...

На углу с Первым Зачатьевским переулком, у Остоженки, 13, виден трехэтажный дом, некогда известный любителям весело поесть, посмотреть схватку боевых петухов и полет породистых голубей. Все эти действа проистекали в «Голубятне», детально описанной Владимиром Гиляровским. Некий любитель голубей трактирщик Красовский по своему плану выстроил этот самый большой московский трактир. На первом этаже торговали в лавках. На втором помещались «дворянские» комнаты. На третьем, с самыми низкими потолками, гудел простонародный зал, где хватило места не только для ста столов, но и для эстрады и площадки. На ней плясали под гармонь.

Под крышей дома помещалась большая голубятня. Поэтому над трактиром носились тучи голубей. Трактирщик и его сыновья знали в них толк.

И это еще не все, чем славилась «Голубятня». За буфетом на втором этаже в укромном углу притаилась арена, куда тайком от полиции приносили английских бойцовых петухов. Здесь проходили кровавые бои, заключались на тысячи рублей пари. После боя петухов все шли в залы и пировали до утра. Кто пропивал выигрыш, кто заливал вином горечь проигрыша.

Песни Петра Киреевского. На улице сохранилось несколько строений патриархальной Москвы. В глубине двора некогда богатого владения на Остоженке, 19, ждет обновления погрузившийся в землю и заросший кустами и деревьями двухэтажный каменный дом. В нем зимой в Москве жил фольклорист и археограф, переводчик, знавший семь языков, неутомимый собиратель русских народных песен Петр Киреевский. Василий Жуковский увидел его в детстве «угрюмым Петушком». Николай Лесков сказал после его кончины, что такими людьми жив народ. Получив домашнее образование, Киреевский уехал за границу и слушал лекции в Мюнхенском университете, вел беседы с философом Шеллингом. Живя в Германии, Петр Киреевский первым из славянофилов пришел к мысли о «великом значении русского народа». Эта убежденность дала ему силы всю жизнь посвящать одному трудному делу, ездить в экспедиции, собирать песни, начав их поиск в Подмосковье.