По следам «Турецкого гамбита», или Русская «полупобеда» 1878 года - Игорь Козлов

После взятия Никополя 6 (18) июля наступил последний реальный срок, когда Криденер мог обнаружить отряд Османа-паши на подходе к Плевне и одновременно потеснить солдат Атуфа-паши у самого города. 5 (17) июля нужно было посылать «заслоны» от Плевны – бригады Тутолмина, Лошкарева и отряд Клейнгауза – не на юго-восток, на «Булгарени-Плевненскую дорогу», а на юг и юго-запад, непосредственно к самой Плевне. Возможности и, самое главное, основания для такого решения у Криденера были предостаточные. Сведения о том, что какие-то турецкие части движутся с запада, просто не покидали штабные палатки IX корпуса. 6 (18) июля посланные части были бы уже у цели, а до подхода передовых батальонов Османа-паши к плевненскому мосту через Вид оставалось бы как минимум двенадцать часов. В течение этого времени можно было бы заблокировать мост и организовать разведку западнее. Одновременной демонстрацией к самой Плевне можно было сбить турецкие заслоны, выманить и потрепать основные силы Атуфа-паши, определить наиболее выгодные участки атаки, а по возможности и занять их. Одним словом, появление трех тысяч пехоты и кавалерии в окрестностях Плевны позволило бы рассеять тот самый «туман неизвестности», который помешал сначала Шильдер-Шульднеру, а затем и командованию IX корпуса принять решения, более соответствовавшие оперативной обстановке. В реальности же текущей, а не виртуальной Криденер, к сожалению, сделал иной выбор…

Между Плевной и Гурко

Изложенные сценарии возможных событий вокруг Плевны в период с 25 июня (7 июля) по 7 (19) июля 1877 г. несомненно привели бы к укреплению позиций Передового отряда Гурко. Ведь именно неопределенность сил и намерений Османа-паши, порождаемые этим преувеличенные представления об их численности и атакующем потенциале, отвлекли внимание русского командования от поддержки действий Гурко. И отвлекли даже в большей степени, нежели письмо Александра II от 28 июня (10 июля), которым он остудил наступательный порыв главнокомандующего.

«Первая Плевна» сгустила «туман неизвестности». Именно в него все больше стало погружаться русское командование, теряя как темп наступательных действий, так и энергию их стратегического целеполагания. В этом «тумане» войны инициатива ускользала из рук штаба русской армии, и он все в большей мере начинал действовать по обстановке – когда не ты формируешь выгодную тебе реальность, а твой противник. И вот уже такая реальность все плотнее начинала сгущаться вокруг русской армии. «Главный штаб армии, – писал Игнатьев 10 (22) августа, – не управляет уже войной, предоставив туркам инициативу»[382]. Об этом же писали в своих воспоминаниях Куропаткин, Газенкампф, Скалон.

Любопытная ирония войны: отвергнув 28 июня (10 июля) решительные наступательные предложения главнокомандующего, Александр II потребовал от него представить окончательный план действий к 8 (20) июля[383]. К сроку план представлен не был. С этого дня планировать действия русской армии начинала «Плевна».

Передовой отряд Гурко оказался ее заложником. Он лишался столь необходимой ему резервной подпитки для развития успеха. Собственные же силы отряда стремительно таяли, а вместе с силами таяли и шансы, как выразился Н.П. Игнатьев, «лучшего способа действий против турок» – быстрого прорыва к Константинополю и черноморским проливам[384]. Так думали не только Гурко и Игнатьев. Эти мысли разделяли очень многие российские офицеры, генералы, политики и общественные деятели. Но думали ли так те, кто реально принимал военные и политические решения в Российской империи? И прежде всего ее венценосный глава – Александр Николаевич Романов? Ответы на эти вопросы отнюдь не однозначны, и нам предстоит в этом разобраться.

В сентябре 1877 г., во время встречи с государем, Гурко пришлось выслушать от него не только похвалу в свой адрес, но и явный упрек по поводу «второй части» его забалканского похода[385]. Да, отряду Гурко под давлением превосходящих сил противника в конечном счете пришлось отступить за Балканы. Но именно благодаря его маневренным действиям в долине Тунджи, разгрому 19 (31) июля шедшего на соединение с Сулейманом-пашой восьмитысячного отряда Реуфа-паши, героической обороне Эски-Загры (Стара-Загоры), в которой особенно отличились болгарские ополченцы, был отсрочен удар армии Сулеймана по Шипкинскому перевалу. Понеся значительные потери при взятии Эски-Загры 19 (31) июля, Сулейман-паша почти три недели не мог организовать наступление на Шипку. Это время и позволило русским укрепить оборону перевала.

Ну, а если план Гурко, отправленный главнокомандующему 10 (22) июля, был бы все же принят? Заметим, что этот план уже исходил из понимания того, что неудача под Плевной заставила штаб армии резко ограничить наступательные действия основных сил русской армии и, следовательно, поддержку Передового отряда. В этой ситуации, напомню, Гурко просил минимально возможного: притянуть к себе прибывшую к Хаинкиойскому перевалу бригаду генерал-майора Борейши.

Н.В. Скрицкий пишет: «Главнокомандующий бригаду выделил, а характер действий оставил на усмотрение Гурко»[386]. Если со вторым утверждением Скрицкого можно согласиться – оно подтверждается запиской великого князя, то первое явно вводит в заблуждение, уводя от ответа на вопрос: когда? Гурко передали бригаду Борейши только 14 (26) июля. А за два дня до этого, 12 (24) июля, штаб армии уведомил командира Передового отряда, что в связи с необходимостью удерживать и разрабатывать Хаинкиойский перевал великий князь считает невозможным перемещение бригады Борейши от Хаинкиоя к Казанлыку, как это предлагал Гурко двумя днями ранее, 10 (22) июля[387].

В сознании главнокомандующего и руководства штаба армии начинала проступать «печать» Плевны. И 10 (22) июля бригада Борейши «выделяется» не Гурко для поддержки его решительных наступательных действий, а для прикрытия Хаинкиойского прохода с целью недопущения прорыва войск Сулеймана-паши на этом направлении. Эти войска еще только сосредотачивались и не были готовы к наступлению, а от них уже начинали выстраивать оборону, жертвуя возможностью разбить их по частям.

Под влиянием полученных разъяснений штаба армии Гурко писал великому князю из Эски-Загры того же 12 (24) июля:

«Чрезвычайно прискорбно, что плевненские дела приостановили наше наступление, ибо в противном случае следовало бы, взяв один полк из бригады, защищавшей Хаинкиойский проход, весь мой отряд вести по направлению на Адрианополь и, продолжая распространять перед собой панику, разбивая те маленькие пикетики, которые неприятель имел неосторожность расставить на нашем пути, в самом Адрианополе разбить голову армии Сулеймана, по частям туда прибывающей, по железной дороге»[388].

Да, действительно, «чрезвычайно прискорбно»… Но если бы русское командование все же иначе прореагировало на плевненскую осечку?

Представим, что 12 (24) июля после трехдневного отдыха Передовой отряд, как и предполагал Гурко, начал бы движение совместно с батальонами бригады Борейши. Тогда на следующий день он вполне мог оказаться в окрестностях Карабунара. Сюда пришло бы 15 пехотных батальонов и около 20 эскадронов и сотен кавалерии. Уже утром 14 (26) июля Гурко мог атаковать авангард колонны Сулеймана-паши у Карабунара и далее продвигаться в направлении Тырново – Семенли. Шансы на успех были весьма велики. Стремительно продвигаясь навстречу еще разрозненным турецким частям, силы отряда Гурко в каждый момент боевого столкновения были бы примерно равны силам противника по численности пехоты. Что же касается кавалерии, то здесь русские имели превосходство. И конечно же, огромную роль сыграл бы фактор морально-волевого превосходства русского отряда. Ведь в наступление шли отдохнувшие войска, уже почувствовавшие вкус победы. Им же противостояли еще недостаточно организованные, находившиеся на марше части корпуса Сулеймана-паши и в значительной мере деморализованные остатки ранее разбитых турецких отрядов. Такую версию возможного развития событий уже в ходе войны стали отстаивать Гурко и офицеры его штаба.

По словам Игнатьева, Гурко просто «рвал и метал» от того, что его оставили без поддержки и «заставили отступить»[389]. О действиях своего отряда за Балканами он рассказывал графу вскоре после возвращения, 29 июля (10 августа). А уже осенью, 12 (24) сентября, Гурко в беседе с Александром II, отвечая на упреки за «вторую часть» забалканского похода, изложил императору свой сценарий упущенной победы[390]. Впоследствии его обнародовали на страницах своих воспоминаний бывшие подчиненные Гурко: сначала Н.Н. Сухотин (в 1887 г.), затем Д.С. Нагловский (в 1891 г.)[391]. «Но к величайшему несчастью, – писал Нагловский, – наша неудача под Плевной обрекла передовой отряд на бездействие, и благоприятный случай разбить турок по частям ускользнул из наших рук»[392].