Варяги и Русь - Игорь Анатольевич Настенко

То, что такого рода предания имели место быть и долгое время звучали на Южной Балтике, зафиксировал в 1840 г. француз К. Мармье. Посетив Мекленбург, расположенный на землях славян-ободритов и граничащий на западе с Вагрией, он записал легенду, что у короля ободритов-реригов Годлава были три сына — Рюрик Миролюбивый, Сивар Победоносный и Трувор Верный, которые, идя на восток, освободили народ Руссии «от долгой тирании», свергнув «власть угнетателей», и сели княжить соответственно в Новгороде, Пскове и на Белоозере. По смерти братьев Рюрик присоединил их владения к своему и стал основателем династии русских князей[165] (в данном случае не лишне заметить, что Мармье очень хорошо знал скандинавский мир и скандинавскую литературу, бывал в Дании, Швеции, Норвегии и Исландии[166]).

С. Н. Азбелев видит в свидетельстве Мармье «отзвук» сведений, восходящих к Герберштейну, который иногда воспринимается, по его характеристике, «в полунаучной публицистике» как самостоятельный исторический источник[167]. Но, во-первых, посол лишь пересказывает «августианскую» легенду, и у него, естественно, отсутствует информация о короле ободритов-реригов Годлаве, сыновьями которого выступают наши варяжские князья. К тому же Герберштейн подчеркнул, что братья «по прибытии поделили между собой державу, добровольно врученную им русскими», и датирует их приход на Русь, согласно летописям, 862 г.[168] Записанная же Мармье легенда говорит, что братьям пришлось выдержать борьбу с угнетателями русских, против которой те «больше не осмеливались восстать», и лишь только затем они, собираясь «вернуться к своему старому отцу», по просьбе благодарного народа заняли место их прежних королей, и относит все эти события к VIII веку. Подробности такого рода указывают именно на самобытный характер мекленбургской легенды, вот почему в науке подчеркивается независимость «мекленбургских генеалогий от генеалогии Рюриковичей на Руси» и что предание, записанное Мармье, «по сути, воспроизводит западноевропейские генеалогические записи позднего средневековья, лишь определенным образом расцвечивая их, прославляя мужество и добродетельность сыновей Годлава и их подвиги на востоке, где они в конце концов будут приняты в качестве князей»[169].

Во-вторых, предания, с которыми соприкоснулись в XVI–XIX вв. многие западноевропейцы, — это голос самой истории, которые слышали они от самих южнобалтийских славян или их ближайших потомков (немаловажным в данном случае является тот факт, что, как отмечал современник Мармье Ю. И. Венелин, «все линии нынешнего мекленбургского герцогского дома происходят прямо по мужской линии от ободритских королей»[170]). Поэтому, совершено справедливы слова А. Г. Кузьмина, что Герберштейн отразил «вполне еще живую традицию»[171] (вполне возможно, намек на ту же традицию содержится в словах немецкого хрониста XII в. Гельмольда. Повествуя о Старгарде-Ольденбурге, расположенном в землях вагров, он сообщил, что, во-первых, «этот город, или провинция, был некогда населен храбрейшими мужами», находившимися во главе всей славянской Южной Балтики, во-вторых, «говорят, в нем иногда бывали такие князья, которые простирали свое господство на [земли] бодричей, хижан и тех, которые живут еще дальше»[172], т. е. на востоке). И эта живая история еще долго не пресекалась: славянский язык звучал на нижней Эльбе до начала XVIII в., а на левом берегу ее среднего течения он сохранялся до конца этого столетия[173]. Под напором ассимиляционных процессов народная память, по сравнению с языком, значительно прочнее и дольше удерживает свои позиции, поэтому она удержала, даже в лице уже онемеченного населения Мекленбурга, важный факт из истории его славянских предков, факт, отстоящий от них ровно на целое тысячелетие (стоит подчеркнуть словами Л. П. Грот, что «„устный канон“ обладает способностью хранить информацию с самых древнейших времен в отличие от письменной традиции, которая более подвержена влиянию различных течений и идейных экспериментов…»[174]).

В 1876 г. И. И. Первольф засвидетельствовал, что у потомков люнебургских славян (нижняя Эльба), представлявших собой осколок мощнейшего ободритского союза и в начале XVIII в. перешедших на немецкий язык, сохранились многие славянские обычаи и нравы. Причем историк отметил, что даже до сих пор «они гордо называют себя „вендами“ и не охотно смешиваются с окрестными „немцами“». Здесь же он пояснил, что быт люнебургских славян на рубеже XVII–XVIIІ вв. описывал, «исходя из уцелевших памятников их языка»[175]. Южнобалтийские предания, разумеется, возникли не на пустом месте и отражают собою реальные события, память о которых была распространена на весьма значительной территории и не стерлась в веках. Примечательно, что они бытовали на бывших землях вагров и ободритов-реригов, тесно связанных между собой: вагры с VIII в. входили в состав племенного союза последних[176]. И предание о призвании на Русь Рюрика с братьями — это отголосок их общей истории. В целом, как подытоживает А. Г. Кузьмин, на южном побережье Балтийского моря «вплоть до XVIII в… не сомневались в южнобалтийском происхождении варягов и рода Рюрика. При этом, однако, не было уверенности в его племенной принадлежности»[177].

Приведенный материал со всей очевидностью показывает, что южнобалтийская теория происхождения варягов и варяжской руси опирается на древнюю традицию, которая красной нитью проходит через многие восточнославянские памятники Х-XIII веков. Она явственно звучит в эпоху Киевской Руси на страницах ПВЛ, слабо, но все же прослеживается в источниках периода раздробленности Руси, что хорошо видно на примере новгородского летописания первой половины XIII века. Во время создания и существования централизованного Российского государства южнобалтийская традиция особенно ярко отразилась в большем числе русских и малороссийских источников. В Западной Европе параллельно и совершенно независимо от этой традиции на протяжении многих столетий также существовала практика выводить варягов с территории Южной Балтики и относить их к славянам.

Причем обращает на себя внимание то обстоятельство, что она была зафиксирована представителями разных западноевропейских общностей и в первую очередь представителями германского мира — немцами и датчанином (скандинавом), которых уж никак не обвинишь, чтобы отвлечь читателя от очевидного, в ложно понятом патриотизме (старт такому пустому разговору в отношении русских историков-антинорманистов положил А. Л. Шлецер. И его сейчас особенно инициируют, тем самым демонстрируя, впрочем того не замечая, несостоятельность норманизма, археологи Л. С. Клейн и В. Я. Петрухин, «ультранорманизм» которых намного превосходит «ультранорманизм» германца Шлецера, утверждавшего, посредством приписки русской истории к истории Швеции, величие германского духа). Других традиций, связывающих варягов с другими этносами и с другими территориями, в историографии нет.

И одновременное существование двух версий южнобалтийской традиции происхождения варягов и руси — восточноевропейской и западноевропейской, совпадающих