Слепые жернова - Кэтрин Куксон

– Действительно, кто бы подумал!

Они несколько минут шли молча. Каждая из этих нескольких сотен секунд была для Сары наполнена сознанием его присутствия. Так всегда происходило, когда они оставались вдвоем. Ей хотелось нарушить молчание, но она не могла этого сделать. Сара испытала облегчение, когда он заговорил:

– Я ходил занять у него плащ-палатку. В свое время он увлекался велосипедными прогулками и ночевал под открытым небом.

– Но вы-то не будете ночевать в чистом поле?

– Нет, ночевки предусмотрены в различных зданиях. Но спать придется на голых досках, а плащ-палаткой можно хотя бы укрыться.

Он предвкушал намеченный на понедельник марш от Джарроу на Лондон, марш протеста против голода, и уже несколько недель ни о чем ином не мог говорить. Сара знала теперь имена основных организаторов марша не хуже, чем Мэй: Билл Рейли, члены местного совета Пади Скаллион, Симондс, Стаддик – представитель консерваторов, Гарри Стоддард – представитель лейбористов. Она знала также, что последние двое как деятели противоборствующих сторон были высланы вперед, чтобы приготовить прием марширующих в Харрогейте, Лидсе, Барнсли, Бедфорде, Лутоне и далее по маршруту.

Однако чаще всего на устах Джона была Элен Уилкинсон. Ее Сара никогда не видела и не могла представить ее обыкновенной: женщина, способная возглавить марш на Лондон, не могла быть обыкновенной. Женщина – депутат парламента – уже выдающееся явление. Нормальная женщина знает свое место, а драть глотку среди мужчин в парламенте – совершенно не женское занятие. Такого мнения придерживалась Сара.

Джон затих. Он уже не разглагольствовал о предстоящем марше, о тех, кто его поддерживает и кто ставит палки в колеса. Почему-то он не провозглашал желания вытереть пол дарэмским епископом Хемсли Хенсоном и не пел осанну епископу Джарроу Гордону, которого превозносил вовсе не за заслуги перед Церковью.

Посмотрев на Джона, Сара была поражена печальным выражением его лица, совсем ему не свойственным. Она привыкла видеть его агрессивным, желчным, циничным, взбодренным, шумным, но никак не печальным. Глядя прямо перед собой, Джон сказал:

– Перед выступлением в церкви Христа будет отслужен короткий молебен.

– Чудесно! – отозвалась Сара. Более глупого ответа нельзя было придумать, но другого у нее не нашлось.

– Ты придешь, Сара?

– В церковь?

– Да. – Он все так же глядел перед собой.

– Да… Хорошо, Джон, приду. Пускай Мэй зайдет за мной…

– Мэй не пойдет, мать тоже. У каждой свои причины. Мать не пересечет порога англиканской церкви, даже если от этого будет зависеть спасение ее или чьей-нибудь еще жизни. Что до Мэй, то она не верит ни в Бога, ни в человека. – Он сделал ударение на последнем слове. – Она усматривает нестерпимое лицемерие в посещении церкви перед маршем, поскольку все мы десятилетиями не показываемся в церкви или часовне. По-моему, она отчасти права. Но ведь этот марш не простой, во всяком случае, для меня. Люди движутся из Шотландии, из Камберленда, из Йоркшира и Уэльса, из Дарэма, но наш марш совсем особенный. Рансимен сказал, что правительство ничего не может сделать для Джарроу, что мы должны спасаться сами. Вот мы этим и займемся. Кое-кто не дойдет до цели на своих двоих, да еще в латаных башмаках.

Джон посмотрел на свои ботинки. Сара перевела взгляд туда же. Ботинки действительно недавно побывали в починке, на каждом красовалось по новой заплате, но они, как всегда, сияли. Джон не утратил своей обычной опрятности.

По ее телу пробежала теплая волна. Тело и рассудок вопреки ее воле прощали ему неприятности, которые он ей причинял. Забылись даже мгновения душевных терзаний, когда она, стоя на коленях в церкви, молила Господа о снисхождении. Ее даже посетила мысль, которую она сама немедленно обозвала дурацкой: ей захотелось стать ему матерью. За оболочкой напористого верзилы прятался мальчишка, и ему требовались сочувствие, внимание любящего человека, способного выслушивать его трескотню и убирать при этом волосы с его лба…

«Заботься о чистой совести. Пускай это станет целью твоей жизни, Сара. Чистая совесть!» Слова священника прозвучали у нее в голове, как гром небесный. Боже, но ведь она ничего не сделала, ничего не сказала! Просто, оказываясь с ним наедине, она всегда испытывает нечто вроде сочувствия. Сочувствие, и ничего больше! Он как будто преднамеренно вселял в нее это чувство, словно нуждался в ее защите… Джон нуждается в защите? Еще одна дурацкая мысль. Она заклеймила саму себя презрением. Он нуждается совсем в другом: повалить ее наземь и раздавить своей любовью. О, она отлично знала, чего хочет Джон! Об этом твердило ее тело, в то время как она мечтала стать ему любящей матерью! Значит, она была неискренна со священником? Нет, там, в церкви, у нее не было подобных мыслей. Они появлялись только в обществе Джона. Больше всего ей хотелось сейчас оказаться дома. Зачем она обещала ему прийти в церковь в понедельник, когда там не будет ни его матери, ни Мэй? Лично у нее тоже хватило бы поводов для отказа. Католикам нельзя участвовать в богослужении в чужой церкви, это грех; и тем не менее она согласилась согрешить. Отец Бейли был с ней так добр, а она… Домой, домой!

Они молча шли в ногу, глядя строго вперед. Потом Джон вернулся к теме, оставленной несколько минут назад.

– Каждый из нас относится к этому как к своему личному делу. Все как один стремятся, чтобы все прошло организованно, никому не хочется безобразий. Мы докажем тем, кто стращает нас беспорядками, на что мы способны. Так хорошо организованного марша не было уже многие годы. Север давно не показывал таких чудес организованности, готов поклясться. Петицию вручат парламенту достойные люди, а не безобразная толпа. Против нас меньшинство, за нас большинство. За нами – весь Тайнсайд, с нами будет шагать лорд-мэр Ньюкасла Олдермен Лок. Он не из тех, кто стоит в сторонке и твердит: «Каждый сам за себя». Нет, он заявляет: «Беды Джарроу – наши беды!» Знаешь, Сара… – Он обернулся к ней. – Многие как-то забывают, что сегодня мучаемся мы, но потом беда настигнет и их, если не преградить путь этой заразе.

Она не ответила. Он подождал немного и спросил:

– Тебе нехорошо?

– Нет, все в порядке. Просто надоел этот дождь.

Он опять смолк. Через некоторое время последовал вопрос:

– Ты была на этой неделе у врача?

– Да.

– Что он сказал?

– Чтобы я больше ела. – Она выдавила улыбку. – А я ответила, что не прочь похудеть. Сейчас худоба в моде.

Уже не стараясь глядеть в сторону, он тихо спросил:

– Скажи, Сара, твои тревоги не связаны как-то со мной? – Он поспешно выбросил вперед руку, не дав ей возразить. – Послушай меня! Не надо так артачиться! Я ничего тебе не сделаю, тебе совершено нечего бояться. – Он окинул взглядом окружавшее их открытое пространство, где все было видно, как на ладони. – Просто иногда ты заставляешь меня волноваться. Да, представь себе! Ведь ты ходишь сама не своя с тех самых пор, когда… – Он помотал головой и сквозь зубы процедил: – С того памятного Нового года. Если все дело во мне, то ты можешь успокоиться: ничего подобного больше не случится, ведь я дал слово. Скажи честно, ты из-за меня не находишь себе места?