Ублюдки и стрелочники (ЛП) - Джун Корали

Мама издала сдавленный всхлип. Плечи Хамильтона опустились.

— Что? — спросил он, туман от гнева рассеялся, когда он сделал шаг ближе.

— Иди спать, Хамильтон. Разберись со своим дерьмом. Мне нужно позаботиться о ней, ясно?

Я осторожно взяла маму за руку и стала вести ее к «Эскалейду».

— Черт, Вера. Мне так жаль. Я не видел. Это сделал Джозеф?

— Это ты виноват, — закричала мама, ее дрожащие ноги почти подогнулись под ней. — Это все твоя вина.

Сквозь яркий свет луны и уличных фонарей я видела, как Хамильтон стиснул зубы.

— Позволь мне пойти с тобой, Вера. Ты не должна делать это одна.

Я прерывисто вздохнула. Я знала, что моя мама не хочет, чтобы зрители присутствовали при и без того травмирующем опыте. А Хамильтон был не в том состоянии, чтобы быть тем, кем я хотела его видеть.

— Просто останься здесь, пожалуйста, и отдохни немного? Я не думаю, что ты способен помочь мне сейчас. Я просто хочу отвезти ее в больницу.

— Вера. Пожалуйста, позволь мне…

— Нет, — огрызнулась я.

Хамильтон помог мне усадить маму на пассажирское сиденье. Она плакала про себя, повторяя одно и то же снова и снова.

— Я ненавижу вас. Я ненавижу вас обоих, — всхлипывала она, положив голову на руки.

Я проглотила эту ненависть и похоронила ее в своей груди, решительно подавляя эту мысль. Захлопнув пассажирскую дверь, я на мгновение осталась стоять снаружи с Хамильтоном, неловко обхватив себя руками и подыскивая слова.

— Ты уверена, что я не могу пойти с тобой?

— Несомненно, — прошептала я.

Хамильтон выглядел так, будто хотел протянуть руку и коснуться меня, но вместо этого сжал руки в кулаки.

— Пожалуйста, позвони мне, если тебе что-нибудь понадобится. Я все исправлю, хорошо? — сказал Хамильтон.

— Я не собираюсь звонить, — призналась я.

— Что? Нет. Это просто неудача, Лепесток. Я — задница. Бесчувственный мудак. Я облажался. Я могу все исправить, Лепесток. Я могу позаботиться о Джозефе раз и навсегда. Я могу заставить их всех заплатить и защитить тебя — даже защитить твою мать.

Мне не нужна была его защита.

Он потянулся, чтобы схватить меня за плечо, но я отстранилась от него.

— У меня все под контролем, Хамильтон. Мне не нужно, чтобы ты это исправил. Мне нужно, чтобы ты исправил себя, — я вздохнула, слезы наполнили мои глаза.

Хамильтон посмотрел вниз на свои ноги, когда я протиснулся мимо него, чтобы сесть на водительское место. Как только я завела машину, мое сердце упало. Почему-то мне казалось, что всему этому пришел конец. И я не была готова сказать «прощай».

Глава 24

Я и раньше видела свою мать в синяках и побоях. Однажды она встречалась с женатым мужчиной и пришла домой с фингалом на лице. Жена была не слишком довольна, когда обнаружила их вдвоем в своей постели. Она также ездила на работу на велосипеде, когда не могла позволить себе машину, а потом разбила его в канаве. Гордая и решительная, она вернулась домой хромая, со сломанной ногой и погнутой рамой велосипеда. Она так и не смогла зажить правильно.

Она справлялась с болью. Она родила меня без эпидуральной анестезии, потому что не хотела тратить деньги. Она переносила суровые зимы без пальто, чтобы сэкономить деньги. У нее были ожоги от сигаретных окурков на животе. Оторванная мочка уха, когда ей выдернули шпильку.

Но я никогда не видел ее такой. Открытой. Раненой. Окровавленной. Я не была уверена, что именно физические травмы заставляли ее дрожать и кричать. Нет, это были душевные страдания, от которых ее скручивало в узлы.

Мама отказалась ехать в больницу, поэтому вместо этого я отвезла ее в квартиру, которая больше не казалась моей. Я помогла ей забраться в ванну и задохнулась от количества синяков, покрывавших ее грудь и торс. Большинство из них было легко скрыть. Джозеф точно знал, что делал. У него был опыт сокрытия своей жестокости. Я различила отпечатки пальцев на ее бедрах. Глубокие царапины вдоль ее боков. Засохшая кровь между ее бедер.

— Мама, ты должна пойти к врачу. Тебе нужна помощь, — прошептала я, как мне показалось, в миллионный раз.

Мое сердце разрывалось от боли за нее. Все это время я не замечала признаков. Ее отчаянное стремление убедиться, что мы делаем Джозефа счастливым, проистекало из ее чувства самосохранения.

— Я не хочу, — огрызнулась она, прежде чем опуститься в теплую воду, смешанную с солями Эпсома3.

Чувствуя себя беспомощной, я взяла мочалку и начала осторожно проводить ею по ее коже. Без одежды мама выглядела слишком худой. Я могла сосчитать кости в ее позвоночнике, каждый диск выступал на фоне тонкой черно-синей кожи. Она согнула колени и уперлась в них подбородком, кости врезались в ее лицо, когда мама вздохнула.

— Я просто должна остаться здесь на пару дней, пока он успокоится. Все наладится, ты знаешь. Мне просто нужно дать ему расслабиться. Джозеф не хочет видеть меня такой. Ему больно видеть меня такой. Я знаю, он чувствует себя виноватым. Он так сильно меня любит. Я разозлила его. Это была моя вина…

— Мама, — ответила я мягко, как будто боялась, что напугаю ее. — Это была не твоя вина. Ты не можешь вернуться к Джозефу в таком виде.

— Не смей указывать мне, что делать, Вера, — проворчала мама, пока я проводила мочалкой по особенно неприятному порезу на ее спине. Некоторые из ее ран выглядели более старыми, как будто это происходило уже давно.

— Это случалось раньше?

— Джозеф — страстный человек, — пробормотала мама. — Он чувствует вещи сильнее, чем все остальные. Это то, что привлекло меня в нем. Я люблю грубость.

Я поперхнулась.

— Это не грубость, мама. Это жестокость.

По ее щеке скатилась одна слеза, и я вытерла ее.

— Ты не можешь туда вернуться.

— А куда мне идти, Вера? У меня ничего нет. У нас ничего нет, — всхлипывала она. — Я справлюсь с этим, хорошо?

Я выдохнула, прежде чем нанести шампунь на ладонь и помыть ей голову. Она подпрыгнула, когда мои ногти провели по чувствительной лысине. Он вырвал ее гребаные волосы.

— Почему я всегда так заканчиваю? — спросила мама.

— Как?

— Беспомощная, позволяющая дочери убирать за мной.

Я усмехнулась.

— Ты родила меня, когда тебе было пятнадцать. Ты работала на трех работах, чтобы вырастить меня. Ты всегда заботилась обо мне.

— Мы обе знаем, что это ложь, Вера. Ты научилась готовить обед, когда тебе было восемь лет, — ответила мама. — Ты складывала белье в шесть. Следила за собой, готовилась к школе, когда тебе едва исполнилось пять. — Тихие слезы катились по ее побежденному выражению лица, но в этот момент она выглядела гордой за меня. — Ты быстро выросла. Быстрее, чем следовало бы.

— Как и ты, — тепло ответила я. — Ты заботилась о ребенке, которого не хотела, когда сама была еще ребенком.

— Ты думаешь, я не хотела тебя? — сказала мама, плача теперь сильнее. — Ты действительно так думаешь?

— Я знаю, кто мой отец. Я знаю, что ты не…

— Я хотела тебя, Вера. В тот момент, когда я увидела эти две маленькие линии на дешевом тесте на беременность в долларовом магазине, я поняла, что моя жизнь изменится. Все хорошее в моей жизни начинается и заканчивается тобой. Ты помогла мне найти в себе силы, о существовании которых я даже не подозревала. Все, что я делаю, я делаю потому, что хочу, чтобы у тебя была лучшая жизнь, чем у меня. Потому что я очень сильно люблю тебя, детка. Я могу быть беспорядочной. Я могу поступать не так, как надо. Я могу сказать что-то не то. Я позволяю своим амбициям мешать мне. И да, я обижаюсь, что у меня украли жизнь, но я не обижаюсь на тебя. Я провалилась как мать, если ты хоть на секунду подумала, что я тебя не люблю.

Я перестала мыть ее волосы и откинулась назад, мои собственные слезы теперь текли свободно.

— Я чувствовала, что это обязательство. Что-то, что удерживает тебя.