Куртизанка - Дора Моссанен

Она возвращалась ко двору.

Ее бесценные руки в который раз сослужили ей добрую службу. Их магия позволила ей обрести беспримерное состояние. И та же самая магия подвигла президента выбрать ее из других, чрезвычайно искусных — и более молодых — парижских куртизанок. Недаром и не зря она спала, надев хлопчатобумажные перчатки и погрузив руки в ароматические масла из зерен кунжута и мускуса. Не зря руки ее были легонько привязаны к столбикам кровати с пологом, чтобы только не повредить ее хрупкие пальцы, и недаром лунки ее полированных ногтей были цвета очищенного миндального ореха.

Она провела рукой в перчатке по локонам, которые Альфонс красил голубой краской, добытой из желез улиток-гермафродитов. Она старела грациозно, элегантно, несуетливо — как и подобает всем женщинам, но как редко бывает в действительности, приговаривала она, соблазнительно подмигивая. Тем не менее, будучи разумной женщиной, обладающей недюжинной волей и характером, она примирилась с тем, что во впадинке между ее все еще упругими грудями уже пролегли морщинки, которые она, впрочем, смягчала фуляром из очень тонкого газа. Она не имела ничего против и перекрещивающейся паутинки в уголках своего рта. Или против сеточки морщинок вокруг глаз, которые придавали ей вид женщины, которая пренебрежительно относилась к окружающему ее физическому несовершенству. Перламутровый цвет ее лица подчеркивали и оттеняли вуали. Свою молочную кожу она увлажняла эликсиром, сотворенным знаменитым Клавдием Галениусом; французы называли его Creme Ancienne, королевским, или древним, кремом. В результате мадам Габриэль выглядела намного моложе своих, впрочем, великолепных сорока семи лет.

Дворецкий помог ей освободиться от ее прелестного кокона из легкой прозрачной ткани и грациозно набросил ей на плечи накидку. Она оценивающе взглянула на людей президента. Их внимание было приковано к ее знаменитым и имеющим дурную репутацию картинным галереям и коллекциям, которые вызывали у окружающей ее знати и простого люда оживленные дискуссии о ее фривольности и эксгибиционизме. В ответ на эти обвинения она равнодушно пожимала плечами и отвечала, что эти галереи — лишь отражение ее блестящей и триумфальной жизни и что она имеет полное право создавать для себя такую реальность, какая ей больше по нраву. Соответственно, она достигла своей цели: возбуждать о себе споры и разногласия еще при жизни, а не после смерти. В конце концов, ее жизнью была сцена, а она — примой, достигшей предела своих театральных мечтаний.

— Господа, — проворковала она, широким жестом обводя свои галереи, — если бы позволило время, я бы сама устроила для вас экскурсию. Но президент не должен ждать!

И снова несколькими простыми словами она превратила обычных мужчин в могучих и сильных императоров, и теми же самыми словами вызвала у своего дворецкого неизбывную и невыразимую печаль. Он прекрасно понимал, что выставлять напоказ свою сексуальность было вполне в духе Габриэль, как понимал и то, что именно поэтому не может изгнать ее из своего сердца.

Стая пронзительно кричащих павлинов последовала за ней вниз по склону клеверного холма, легонько щекоча клювами ее пятки, раздувая и заставляя колыхаться великолепный плюмаж, словно сопровождая паву. Ее руки гладили их по переливающимися всеми цветами радуги головам, ее пальцы пробегали по кончикам их мягких перьев и почесывали их маслянистые подкрылья.

Она прошествовала через двор с русалками и наядами, где шестьдесят девять статуй извергали воду изо ртов, сосков и других частей тела. Она остановилась и отступила на шаг, чтобы полюбоваться les grands jets d'eau, великолепными фонтанами, мавританскими элементами в стиле модерн, вновь входившего в моду. «Пришло время перемен, — сказала она себе, — приглашение снова мечтать».

Женщина с глазами цвета индиго приблизилась к своему особняку, дару своего первого серьезного покровителя, живому сокровищу, которое сверкало великолепием, искрилось в лунном свете, обещая невозможное.

Замок высился на берегу давным-давно высохшего моря, богатого природными минералами, известняком и питательными водорослями, от которых укреплялись и развивались кости лошадей. Благоухающие заросли лавандина, гибрида лаванды, сбрасывали пурпурные лепестки на окрестные холмы. По вечерам сотни африканских циветт выбирались из хитросплетений подземных ходов и туннелей, отчего холмы покрывались одеялом пятнистого меха.

В сопровождении президентского конвоя она поднялась по вырубленной в известняке лестнице на обширную террасу, которая вела на первый этаж замка с замысловатым фасадом в стиле Людовика XIII, построенного из кирпича и камня и насчитывающего двадцать пять спален.

Из окна над головой выпорхнула роза, затанцевала, задрожала на слабом ветру, и ее розовые лепестки засияли в лазурной синеве неба. Стебель ее затрепетал, и с негромким стуком цветок приземлился на поля ее соломенной шляпки. Она подняла глаза к окну спальни на втором этаже, главному будуару замка, некогда бывшему свидетелем ее сделок и деловой хватки. Теперь будуар стал сценой тайных встреч ее дочери Франсуазы с лучшими и худшими из мужчин.

В то самое мгновение в будуаре дочь знакомила ее внучку Симону с восхитительным миром женщин рода д'Оноре.

Глава пятая

Персидский шах, Музаффар Эд-дин, откинулся на высокую спинку своего кресла. У его ноги стоял скипетр, украшенный красным самоцветом. Накидка его была сплошь увешана медалями, талию охватывал пояс, усеянный сапфирами, изумрудами и рубинами. Он глубоко затягивался дымом из привезенного с собой кальяна. Плюмаж на его шляпе подрагивал в такт выдыхаемому дыму. Кончик носа касался длинных усов, подкрученных вверх, когда он обращался к Мирзе Махмуд-хану, своему министру двора.

Министр совсем недавно спас шаха от смерти, посему он сделался незаменим для владыки, который правил страной неполных четыре года. Шах стал главной мишенью манипуляций со стороны мудрого и проницательного человека, каковым являлся министр. Последний прекрасно разбирался во всех хитросплетениях внутренней политики династии Каджаров, руководимой и направляемой слухами, инсинуациями и пропагандой. Пользуясь полным доверием шаха и играя на его суеверной натуре, министр оказывал влияние на шаха в выборе наместников, членов совета и даже женщин для его гарема. А также тех, кто был призван развлечь его повелителя за границей.

Мир, в который вошла мадам Габриэль, подчинялся мужчине, который при личной встрече показался ей еще более очаровательным, чем на рисунке в газете. Его угольно-черные глаза, сильный подбородок и самоуверенность, которую он без малейшего смущения выставлял напоказ, требовали пристального внимания. Она пришла к выводу, что шаху она должна казаться экзотической новинкой, роковой женщиной, которая познакомит его с заграничными удовольствиями в области секса. Министр, напротив, наблюдал за ней с расчетливым выражением опытного политика. Она ничего не имела против того, чтобы оказаться вовлеченной в его политическую игру. Собственно говоря, она решила увлечь его.