Небо над Дарджилингом - Николь Фосселер

В среднем стойле справа толпились люди с фонарями. Хелена узнала фигуру Мохана Тайида. Он стоял в одной рубахе и узких штанах, даже без неизменного тюрбана на голове. Как видно, ситуация действительно была серьезная. Хелена впервые видела своего наставника с непокрытой головой. Ежик некогда, по-видимому, черных волос серебрился сединой, но был густой, как щетка. Когда их глаза встретились, Хелена испугалась. Она думала, Мохан остановит ее, жестом велит уйти, однако вместо этого индус коротко кивнул, отступая в сторону, и Хелене показалось, что на его лице мелькнула тень улыбки.

Хелена осторожно приблизилась. Ян стоял на коленях перед лежащей в углу черной кобылицей. Глядя на него, легко было предположить, что в постель он так и не ложился. На Невилле была та же рубаха, что и несколько часов назад, правда, теперь он выглядел совсем трезвым. Он гладил и успокаивал несчастное животное, которое корчилось от боли, дрожа раздвинутыми ляжками и пялясь остекленевшими глазами в пустоту.

Хелена растерялась. В сущности, она мало что знала о лошадях, особенно в части родовспоможения.

– Сарасвати, – пояснил Ян, не оборачиваясь. – Это ее первый жеребенок. Отец – Шива. До сих пор все шло как будто нормально, и вот… – Он беспомощно пожал плечами.

– А что говорит ветеринар? – шепотом спросила Хелена.

– Есть тут один коновал, единственный на всю округу, – ответил ей Мохан, – но Ян никогда не доверит ему лошадь. Молодец парень, – кивнул он в сторону конюха, – вовремя заметил и разбудил нас.

Хелена осторожно шагнула к кобыле. Села на корточки, шелестя соломой, и осторожно погладила животное по морде. Сарасвати задергала копытами, как будто по ее телу пробежала волна мышечных сокращений, подняла на Хелену полные боли глаза и положила голову ей на колени. Хелена прикасалась к серебристому от пота меху, бормоча утешения. Краем глаза она видела, как исчезают злоба и отчаяние, отразившиеся на лице Яна в момент ее появления, как теплеет выражение его глаз.

Потом она уже плохо помнила события той долгой ночи. Словно все происходило в неком промежуточном пространстве между сном и явью. Но уже на рассвете появился жеребенок, черный, как мать, в переливающемся фиолетовыми бликами околоплодном пузыре, из которого его сразу же вызволили, протерев мокрое тельце пучками соломы. Сарасвати уже стояла на слабых ногах и устало глядела на малыша, причинившего ей столько мук. Жеребенок-девочка тоже выглядел ошеломленным, словно не мог поверить, что ему все-таки удалось выбраться из чрева матери. Потом по его телу пробежала дрожь, он фыркнул, будто чихнул, и нетерпеливо забил копытами. Люди вокруг заулыбались.

– Как мы ее назовем? – спросил Ян.

– Лакшми, – не задумываясь ответила Хелена. – Не иначе как богиня счастья нынешней ночью простерла над ней руку.

Некоторое время Ян серьезно смотрел на Хелену, так, что та было подумала, что сказала нелепость, но потом весело улыбнулся и кивнул:

– Ты просто читаешь мои мысли.

Мохан пробормотал что-то насчет завтрака и ушел, но Хелена не обратила на это внимания. Как завороженная смотрела она на маленькую Лакшми, силящуюся встать на тоненькие, непропорционально вытянутые ножки. Девочка скользила по земле копытцами, сгибая узловатые коленца, и сердито фыркала, не находя опоры. Хелена захотела помочь жеребенку, но Ян перехватил ее руку.

– Оставь ее, пусть попробует сама.

Наконец новорожденная лошадка встала на все четыре копыта и заржала, одновременно неуверенно и торжествующе. Сарасвати осторожно ткнулась в бок дочери, и та ответила на приветствие с таким жаром, что чуть было снова не свалилась, однако сумела удержать равновесие и побрела, неумело отталкиваясь копытами. Вскоре Хелена с Яном услышали жадное причмокивание – это Лакшми впервые в жизни припала к материнскому соску.

Хелена не смогла сдержать слез. Когда Ян прижал ее к себе, она почувствовала сквозь мокрую от пота одежду, как ритмично, вторя друг другу, бьются их сердца.

– Она твоя, – прошептал Ян в волосы Хелене, и от его горячего дыхания по ее спине пробежал ледяной пот. – Потому что так же упряма, как ты. – Он замолчал. – Давай позавтракаем в городе.

Это были не те слова, которые она хотела бы от него слышать после их недавней ссоры. Но Хелена понимала, что для Яна и это много, и большего требовать не стала.

20

В горах, чьи заснеженные вершины величественно дремали над выжженными солнцем равнинами, каждый город Британской Индии имел свою территорию – hill station[9] – место спасения от духоты и палящего зноя. Симле, Муссори и Дехрадун на западе Гималаев принадлежали Дели, Пуна и Махабалешвар – Бомбею, Утакамунд и голубые холмы Нилгири – Мадрасу. Гималайские курорты были задуманы для низших военных и гражданских чинов Ост-Индской компании, не имеющих возможности совершать оздоровительные путешествия в Австралию, Южную Африку или ту же Англию. Однако ими не брезговали и губернаторы, и генерал-губернаторы, не желающие на время отдыха отдаляться от вверенных им территорий. Так, постепенно, эти городки, с прекрасно мощенными улицами и возведенными на официальные средства бунгало, стали превращаться в штаб-квартиры британской политической и военной власти, рассылавшей отсюда распоряжения и приказы с осознанием своего почти олимпийского всемогущества.

Светская жизнь, как водится, не желала отставать, и вскоре hill stations превратились в подобие колониального Ванна или Брайтона. Сюда приезжали с детьми, чтобы вывести их в общество, здесь знакомились, по всем правилам этикета ухаживали за юными леди, заключали браки. Для молодых амбициозных чиновников не было лучше места, чтобы завязать нужные знакомства, для пенсионеров – отдохнуть от тягот многолетней службы и поправить здоровье, для больных и инвалидов – провести остаток жизни в довольстве и покое. Лихие офицеры и роковые женщины, карьеристы всех мастей и скучающие домохозяйки встречались на многолюдных официальных приемах и церемонных вечерних чаепитиях, длительных прогулках верхом, пикниках и выездах в окрестные леса на охоту, на обедах, роскошных балах, скачках и театральных премьерах с их неизбежными склоками и сплетнями.

Тщательно подстриженные ряды живой изгороди обрамляли извилистые улочки и тротуары. Розовые кусты и фуксии, лилии, георгины и нежные колокольчики украшали сады при готических виллах, фахверковых коттеджах в стиле тюдор и пряничных швейцарских шале. На приусадебных участках в обилии росли цветная капуста и петрушка, земляника, яблоки и груши. Окруженные непроходимыми джунглями и пышущими зноем степями, hill stations превращались в уютные уголки покинутого отечества, совершенно английские по духу и очищенные от грязи и нищеты дикой колонии.