Куртизанка - Дора Моссанен

— Я хочу побыть одна, — крикнула она ему.

Держа поводья одной рукой, он другой ухватил Мольера за гриву и вынудил ее остановиться.

— Отпусти! — закричала она. — Что ты делаешь?

Она заметила тряпку в пасти лошади; обмотки, привязанные к копытам, жилы, вздувшиеся у него на шее подобно канатам.

— Что случилось? — спросила она.

Он спрыгнул со своей кобылы, не выпуская из рук гриву Мольера.

Она ухватилась за ветку над головой, подтянулась изо всех сил и спрыгнула с коня. Приземлившись на ковер из гниющих листьев, сосновых игл и опавших ягод, она не удержалась на ногах и упала на спину. Вставая с земли, она зацепилась за ветку, и ткань костюма порвалась, обнажив плечо.

Он судорожно вцепился в поводья, борясь с желанием наброситься на нее сверху.

Она прицелилась из револьвера ему в сердце.

— Ступай домой! — приказала она, как если бы разговаривала с бродячей собакой. — Что с тобой такое? Это же я. Симона!

Он с силой провел рукой по шее, расцарапав кожу до крови. По щекам его ручьем текли слезы.

— Я думал, ты любишь животных, совокупляешься с лошадьми. Мы с тобой родственные души. А тебе нужен этот перс, правильно? — Следующие слова он буквально выплюнул. — Я не могу этого вынести. Убей меня.

Она вздрогнула при виде его груди, которую он выпятил так, словно рассчитывал получить медаль. Под рубашкой четко обрисовались его худенькие плечи, и он, казалось, умолял ее спасти его от самого себя. У нее начало крепнуть убеждение, что он сошел с ума. В детстве они фантазировали вдвоем, давая пищу своему живому воображению. Они играли вместе, и тогда эти игры казались вполне невинными. Она изображала лисицу, а он — охотника, или же он надевал на себя личину свирепого быка, а она превращалась в матадора. Но она никак не ожидала, что эти фантазии станут для него реальностью. Как ему могло прийти в голову, что она совокупляется с лошадьми? Неужели ее пресловутая близость с животными каким-то образом ставила ее в один ряд с его покойной матерью?

Сабо Нуар жадно глотал лесной воздух, пронизанный запахами гниющей травы, сухой коры, созревших на солнце каштанов. Даже на расстоянии, сидя на своей лошади, он ощущал исходящий от Симоны запах возбужденной женщины. Неужели перс, подобно Симоне, источал запах лисицы, стойкий, как черная патока, и крепкий, как кошачья моча? Неужели это он был для нее родственной душой? И хотя Сабо Нуара снедало желание впиться поцелуем в ее губы, розовые, как носик котенка, мягкие, как лапы медвежонка, хотя сердце его разрывалось от ревности, он вдруг понял, что животный дух Симоны не успокоится, пока она не заполучит этого перса.

Сабо Нуар постарался взять себя в руки и прекратить терзаться и пожирать себя.

— Может быть, твой перс сумеет сделать тебя счастливой. Тебе лучше вернуться. Поторопись, я видел, как его экипаж направлялся к замку.

От жалости к своему другу у нее заныло сердце. Он решил, будто имеет на нее право, тем не менее поделился с ней этими сведениями так, как предлагал кусок сахара любимому жеребцу, морковку жеребенку или сочное мясо буйвола ветру, уносившему дух его матери.

— Теперь ты простишь меня? — пробормотал он.

— Я уже простила тебя, мой друг.

В душе у Сабо Нуара происходило нечто странное. Там словно выросло и зацвело какое-то растение, издающее сильный аромат видений, который был сильнее запаха солнечных ячменных полей, только что вымытых конюшен или совокупляющихся лис. Он швырнул лорнет к ее ногам. В первый раз с тех пор, как он потерял сначала свою мать, а теперь и Симону, он громко рассмеялся.

Глава двадцать седьмая

Альфонс, вырядившийся во фрак и цилиндр, появился на террасе и спустился по ступеням, чтобы приветствовать Кира и проводить его вместе с гигантом в парк. Мадам Габриэль, подобно зороастрийскому божеству, восседала в окружении многочисленных каменных печей с зияющими ртами. На столе, накрытом к послеобеденному чаю, красовались позолоченные чашечки лиможского фарфора. Шеф-кондитер приготовил миндаль в сахаре, рисовые лепешки и пирожные с турецким горохом.

Вид непривычных голубых локонов мадам Габриэль и элегантное серебряное колье, которое облегало ее шею, напоминая змею, соскользнувшую в ложбинку между ее грудей, вернул Кира к реальности. Он принял ее приглашение только потому, что не смог избавиться от запаха духов девушки. Что подумала бы его благочестивая мать-еврейка о непокорных волосах Симоны, бесстыжих грудях Франсуазы и эротичных руках мадам Габриэль? Его мать закатила ему нешуточный скандал, когда он стал личным ювелиром мусульманского владыки. Но сейчас речь шла о совершенно других вещах. Его мать восприняла бы происходящее как личное оскорбление, ведь она отказывалась съездить во Францию из-за того, что женщины там были слабыми, неряшливыми и распутными, мужчины отличались чрезмерной терпимостью, а вся нация погрязла в коррупции. И для нее не имел бы ровным счетом никакого значения тот факт, что Симона была правнучкой добропорядочного ортодоксального раввина.

Несмотря на тщательные поиски, предпринятые Киром, ему не удавалось узнать ничего стоящего о прошлом женщин семейства д'Оноре, пока, наконец, знакомый ювелир по имени месье Руж не направил его к дому под номером 13 на улице Роз в квартале Маре. Он вошел в дом и оказался в синагоге раввина Абрамовича, а поскольку была святая суббота, его приветствовали звуки псалмов и запах свежеиспеченного хлеба. Он узнал, что мадам Габриэль родилась в 1853 году, что тогда ее звали Эстер Абрамович и что она была единственной дочерью раввина, которой удалось вырваться из трущоб Маре. Но стоило ему задать несколько вопросов о ее дворецком, как раввин утер слезы в уголках голубых глаз и умолк, словно воды в рот набрав.

Визит, который Кир нанес в квартал Маре, убедил его в том, что Симона была чистой и невинной, истинным отпрыском раввина и еврейки Эстер Абрамович. Она не имела ничего общего с куртизанками. Тем не менее он намеревался рассматривать эту поездку как сугубо деловое предприятие. Шах со свитой вернется в Персию через две недели. И семейство д'Оноре превратится для него всего лишь в мираж.

Мадам Габриэль встретила Кира легким шорохом тончайшего газа и запахом лаванды.

— Добро пожаловать, добро пожаловать, — проворковала она, прежде чем повернуться к дворецкому и жестом указать на гиганта. — Альфонс, сделайте одолжение, проводите месье внутрь, где он сможет поужинать и освежиться.

— Я вернусь сию же секунду, — ответил Альфонс и повел гиганта в дом.

Мадам Габриэль ни на мгновение не усомнилась, что так оно и будет. Его слишком волновало происходящее, чтобы он решил положиться на волю провидения или оставить все на ее усмотрение.