Русская фантастика 2012 - Евгений Гаркушев

Тоже ведь губитель.

Я смотрю на доброго Игната. Крепкий, здоровый, неглупый человек, который предпочитает сжигать свою жизнь под собственный виртуальный храп. Первостепенная цель для губителя.

Законопослушный гражданин.

— Нет, — говорю ему я. — Ушел, мерзавец.

Иногда я плохо выполняю свою работу. Иногда я сомневаюсь, ту ли сторону выбрал.

Сергей Булыга

Эй, перевозчик!

Это мне так обычно кричат. Хотя какой я перевозчик? Это мой дед был перевозчиком, и прадед, и так далее. А уже когда моему отцу пришла пора заниматься перевозом, наша река начала быстро мелеть, да и течение в ней становилось все медленней, вода стала грязная, густая, с илом — и заболотилась наша река, не стало никакой возможности плавать по ней на лодке. Тогда мой отец вытащил лодку на берег, она и сейчас там лежит, догнивает, и сбил добрый, крепкий плот. На этом плоту он, может, еще лет десять перевозил всех желающих через реку. А после и плот застрял на мелководье, засосала его болотная грязь, и, если кому интересно, я могу показать то место, там еще видны торчащие из-под болотной ряски торцы бревен. Это все, что осталось от того плота. И с тех пор мой отец начал уже не перевозить всех желающих, а переносить их на своих плечах. Отец мой был крепкий, плечистый мужчина, он, если ему хорошо платили, мог перенести зараз двух седоков средней тяжести. Ну да и я, как вы сами видите, тоже не сказать чтобы уродился хилым. Я тоже могу перенести двоих, если мне платят двойную цену, то есть шестьдесят монет. А так я обычно беру тридцать.

Нет, брал до недавнего времени. А теперь все изменилось!

А случилось это вот как, и совсем недавно — на прошлой неделе, в среду. Солнце тогда уже было высоко, и я копался у себя в огороде. Потому что, знаете, перевоз перевозом, а своя земля всего надежней, это всегда верный кусок хлеба. И вот я работал в огороде, как вдруг услышал, что кто-то идет. Но я не стал поднимать головы, такой у меня обычай. Они мне что, нужны, что ли? Нет, это я им нужен. И я продолжал копаться на грядке. Потом шаги совсем приблизились, и я услышал голос:

— Эй, перевозчик!

Я воткнул лопату в землю и обернулся. Возле забора стоял человек, одетый хоть и небогато, но сразу понятно, что по-городскому, и вид у него был важный, городской. И сабля у него была, и пистолет за поясом. Э, сразу подумал я, да это важная птица! Но виду не подал, конечно, а спросил самым обычным голосом:

— Чего тебе надо, ваша милость?

— Перевези меня на ту сторону! — сердитым голосом сказал этот пан. — И поскорей! Я тороплюсь!

Но я не люблю торопливых. Поэтому я вначале вытер руки одну об другую, а после утер лоб, потому что он уже немного взмок от жары, а тогда, забыл сказать, день выдался жаркий, и только после этого я подошел к забору, но через калитку выходить не стал, а остановился возле нее и спросил:

— Ты знаешь, ваша милость, сколько это стоит?

— Я тебе хорошо заплачу! — еще сердитей сказал этот пан.

Тогда я еще раз, и уже еще внимательней, посмотрел на него. На вид он был самый настоящий пан: щеки румяные, глазки маленькие, злобные, как это у них часто бывает, и бороды у него не было, она была чисто выбрита, а были только усы. Но, правда, эти усы были не длинные, панские, а какие-то коротенькие, по самую губу обстриженные. Э, подумал я, это дело нечистое, как бы это не был сами знаете кто! А еще тут пан как будто услышал мои мысли — и приподнял шапку и огладил ею свои волосы. Так ведь и волосы у него, я сразу подумал, тоже не панские, потому что не было в них чуба, а они были по всей голове одинаково коротенько подстрижены. Э, подумал я, беда какая! А этот пан надел обратно шапку, грозно скрипнул зубами и сказал:

— Чего вылупился, хам?! Давно панов не видел?

— Давненько, ваша милость, — честно признался я.

— Ну так теперь насмотришься! — уже не так сердито сказал он. — Идем, перенесешь меня. Сколько это будет стоить?

— Тридцать монет, — ответил я.

— Э! — засмеялся он. — Чего ты вспомнил! Монеты! Уже давно никто монетами не платит, дурень. Теперь вместо монет ассигнации. И я тебе их заплачу даже не тридцать, как ты просишь, а все пятьдесят. На, смотри!

И он достал из пояса и протянул мне небольшую цветную бумажку, на которой было с обеих сторон много чего написано и нарисовано. Но и была там цифра «50», я ее сразу узнал. Бумажка была твердая, хрустела и сгибалась тоже с хрустом.

— Ну, что? — спросил этот пан.

— Нет, — сказал я и отдал ему эту бумажку обратно. — Я такого не знаю. Мне нужны монеты, я к ним привык.

— Дурень! — громко сказал этот пан. — Еще раз говорю: никто уже монетами не платит, платят вот этим, ассигнациями. Они обязательны к приему в любом банке и даже на любом базаре. Ты на базар ходишь?

— Нет, — сказал я. — Зачем? У нас все свое.

— Ат! — гневно воскликнул тот пан. После сказал: — Ну, ладно. — И стал ощупывать пояс, после достал из него еще одну такую же бумажку и показал ее мне, на ней, кроме всего прочего, было написано «100», и сказал: — Бери и эту тоже, дурень! — И вдруг спросил: — У тебя жена есть?

— Есть, конечно, — сказал я.

— Где она?

— В хате. Она у меня больная, не встает.

— Ну так пойди к ней и скажи ей, что за эти две бумажки вы можете поехать в ближайшую деревню, купить там себе самый лучший дом и нанять самого лучшего врача из города, который вылечит твою жену в два счета. — Потом спросил: — Тридцать монет тебе каких давали, медных?

— Да, — сказал я. — Чисто медных.

— А это чистое серебро! — громко и очень сердито сказал пан. — Это ассигнации, это долговые обязательства державы! Видишь здесь подпись? Это наш верховный скарбник ее здесь поставил, а ты, дурень, еще морду воротишь. Хам! Иди и спроси у жены, если мне не веришь!

И сунул мне эти бумажки, одна сто, другая пятьдесят. Я развернулся и пошел в хату, а он остался стоять возле калитки.

Моя жена сильно больная женщина. Но очень умная! Она почти не встает, и поэтому у нее много времени подумать обо всем, а я постоянно занят всякими делами, поэтому моя жена много умней меня. Когда я вошел в хату, она сразу спросила:

— Кто это там так громко брехал возле калитки? Случилось что-нибудь?

Я подробно рассказал, как было дело. Жена покачала головой и сказала:

— Гадкий какой-то пан! Не надо с ним спорить. Не задерживай его, отнеси на ту сторону, как ему того хочется, и пусть там его кости спорохнеют, если надо.

— А деньги? — спросил я.

— Ат! — сердито сказала жена. — С тридцати монет не обеднеем, зато от него избавимся.

— А эти куда? — спросил я и протянул ей те бумажки.

Она их повертела и сказала:

— Сгниют они у нас, такая сырость же. Но, может, сыну когда пригодятся.

И она сложила их в два раза, а после еще во столько же и засунула себе под подушку. А мне сказала идти и поскорей снести того пана куда подальше. И я с этим вышел из хаты.

Пан ждал меня возле калитки. Я вышел к нему и сказал, что до болота нам идти недалеко — вот с этой горки вниз, и оно начинается сразу за теми кустами, — и показал за какими. И мы пошли. Я пошел первым. Пан сзади спросил:

— А через само болото далеко идти?

— А это, — я ответил, — когда как. Один раз, бывает, и за пять минут справляемся и даже за голенища ни разу не зачерпнешь. А бывает, что и полчаса тащишься по пояс в грязи.

— Отчего это так? — спросил он.

— Я не знаю, — честно сказал я. — Брехать не буду, ваша милость.

Мы еще прошли немного, даже почти дошли до тех кустов, когда пан опять спросил:

— А тонуть приходилось?

— Два раза, — сказал я. — Но я и сам выплывал, и седока вытаскивал.

— Га! — сказал пан насмешливо.

— Если ваша милость передумал, — сказал я, — то можно и обратно повернуть. И деньги я тоже обратно отдам. Твои, бумажные!

При этих словах я остановился и посмотрел на пана. Щеки у него еще сильнее зарумянились, и он очень сердито сказал:

— Мне тех денег не жаль. Пусть хоть сгорят! И себя я тоже не очень жалею, и ты меня не заполохаешь!

— А я и не полохаю!

— Тогда веди дальше!

И я повел. Да мы тогда и так уже почти пришли. Поэтому мы теперь только обогнули те кусты и оказались на краю болота. Там, на самом его бережку, стоят низкие мостки, с которых моя жена, когда еще могла ходить, стирала белье. А теперь эти мостки только мои. Они очень удобные — я захожу вперед их и наклоняю спину, а мои седоки в это время садятся мне на плечи. Так я и тогда зашел и обернулся на пана.

А пан даже и не думал смотреть на меня. Он стоял на самом краю мостков и, вытянув шею, смотрел на болото, даже, скорее, на ту его сторону, на противоположный берег. Так он смотрел довольно долго и вначале просто щурился, а после даже прикрыл глаза ладонью, чтобы ему не мешало солнце. И, продолжая так смотреть, сказал: