Русская фантастика 2012 - Евгений Гаркушев

Ломаев покосился на Сгущенко. Тот косо глянул в ответ и скорчил жуткую инопланетную рожу.

Ранним утром въехали в столицу. Солнце вылезло из-за крыш и разминало жаркие лучики, готовясь ударить ими наотмашь к полудню. Машина ехала по не проснувшимся еще улицам, свободным от заторов.

— Куда дальше? — зевая, спросил Ваня.

— К Новому монастырю, — тоже через зевоту ответил Ломаев.

Когда подъехали, разум его окончательно избавился ото сна. Вместо куполов и белокаменных стен Миша увидел громадный деловой центр из стекла и бетона.

— С самого посвящения здесь не был. Когда отгрохать успели?! — удивился Бугай.

— Веке в одиннадцатом. — Ваня не понял, о чем говорит собеседник.

Варсава шел по прохладным коридорам, дивясь стерильной чистоте и изобилию офисной техники. Навстречу в столь ранний час попадалось немного народу — монахи готовились к заутрене. Пробежал какой-то писарь в брюках и рубашке, с ноутбуком под мышкой; встретился один протоиерей среднего звена, в костюме не по погоде; напевая нечто в стиле рэп, мимо развязной походкой прошел молодой дьячок в наушниках-лопухах.

В приемной архиерея прямо за столом спал отец секретарь в мятом итальянском костюме и развязанном галстуке. Видимо, с ночи задержался. Значит, шеф на месте. Варсава взял чистый лист, ручку и быстро начертал заявление об уходе по собственному желанию. Осторожно постучал в кабинет начальника, но все равно разбудил секретаря. Тот вскочил с места и, будто совсем не спал, вклинился между Варсавой и дверью.

— Да что ж меня никуда не пускают уже второй день! — громыхнул иерей.

— Великодушно прошу простить, — секретарь, как мог, показывал, что нужно говорить тише, — но Его Святейшество всю ночь работал с африканскими паломниками, под утро угомонились. Ради бога, зайдите позже.

— Позже не могу, меня машина ждет. — Варсава прижал секретаря к двери.

— Тогда со следующей оказией зайдите, — хрипел секретарь. Руками и ногами он уперся в дверную коробку.

— Пусти!

— Не могу!

В кабинете послышалось шевеление, спорщики замолчали.

— Кто там? — простонал архиерей.

— Благословите, ваше высокопреосвященство! Это я, Варсава!

За дверью раздались шаги, звон, похожий на стук бутылки о стакан, и отрыжка.

— Пусти его! — велел архиерей.

Беспорядок в кабинете напоминал забегаловку после свадьбы — недоеденные блюда, грязная посуда и окурки в тарелках, по полу разбросаны вилки и салфетки. Архиерей Еввул в форме офицера службы безопасности стоял возле окна и целился в восходящее солнце из пистолета.

— Садись, — приказал он и направил пистолет на гостя. Им же показал, куда садиться — за стол. — Выпей с дороги.

— С вашего позволения, владыка, воздержусь.

Еввул пожал плечами и снова отвернулся к окну.

— Насчет аукциона — слышал. Спасибо тебе, все прошло как надо. Только, говорят, начудил ты немного.

— Беда со мной, ваше высокопреосвященство, бесов постоянно вижу. На картину Тициана посмотрел — и началось…

Вертя пистолет на спусковой скобе, архиерей сел напротив Варсавы. Прицелился.

— Это известный приход. Пьяный небось был? — Еввул подмигнул. — О чудотворных иконах слыхал? Та же тема. Не расстраивайся, пройдет. Нужно привыкнуть, и бесы снова обретут человеческий облик.

— Но по сути останутся бесами?

Еввул обошел заваленный мусором стол, остановился за спиной у Варсавы и приставил ему пистолет к виску.

— Убивать бесов внутри — наша работа, — сдавленным голосом сказал архиерей. — А если всех перебьем, от кого спасать прихожан будем? Поэтому ты, Варсава, вчерашний день забудь, возвращайся в Харитонов и служи богу верой и правдой.

Обливаясь потом, Варсава положил на стол заявление. Его нижний угол сразу пропитался разлитым кетчупом.

— Хоть стреляй меня, владыка, а не могу я видеть этих тварей. Они везде. Все, кто лицемерит, — упыри. Раньше только по пьяни было, теперь и на трезвую… не могу так всю жизнь! Например, вас, высокопреосвященство, я вижу полковником безопасности.

Еввул отнял дуло от виска иерея и погладил его пистолетом по голове.

— Далеко ты видишь, брат Варсава. Сильно, видать, тебя зацепило. Смотрю, церковные одежды на мирские сменял. По всем правилам надо бы потерять тебя где-нибудь в лесу, но уж больно ты человек толковый и работник ладный. Чую, пригодишься.

Взял бумажку, подписал ее и ударил круглой печатью. «ООО „Новая Церковь“» — рассмотрел Варсава оттиск печати, когда архиерей вернул заявление.

— Ну, стременную? — предложил Еввул, поднося стаканы.

— Теперь можно. — Ломаев выпил и зажмурился — водка пошла колом.

Открыл глаза и увидел, что архиерей одет в саккос, епитрахиль и митру. В руке вместо пистолета Еввул держал большой крест, крутя его на пальце за золотую цепь.

Беспорядок в кабинете остался прежним.

— Отпустило? — спросил архиерей.

Миша кивнул. Бывший начальник прицелился крестом и сделал шуточный выстрел губами: «Пф!»

— Всегда ждем обратно, — услышал Ломаев на прощание, — хорошие агитаторы нам нужны. Ничего личного, Миша, только бизнес.

Событий последних суток иному хватило бы для умопомешательства. А Ломаев вышел из кабинета в ясном сознании, с четкой мыслью, что сюда никогда не вернется.

В приемной сидел отец секретарь в черной рясе.

Бизнес-центр потерял офисный лоск — к выходу Бугай добирался по каменному полу, полутемными коридорами, уберегаясь от капающей с потолков воды. При свете дня оказалось, что купола, звонница и белые стены вернулись на место.

— Ну что, позавтракаем? — крикнул Ваня из открытого окна машины. — Садись, я знаю одно место, там такое мясо под водочку подают…

— Насчет водочки я пас, — ответил Ломаев, садясь на переднее место, — а то и у тебя на работе долго не задержусь. Поехали домой.

Столица проснулась. Людские потоки разноцветными струйками лились по улицам и размазывались по проспектам, сливаясь в одну картину, на которой изображена лицедейская маска. Загляни под нее — народ зажмурится от света и натянет маску обратно. В темноте жить гораздо удобней.

— Хорошая тема для статьи — итальянское возрождение нашего века, — вслух размышлял Ломаев, рассматривая пузатого гаишника, беседующего с водителем на трассе. — Хотя давай первое время обойдемся без шедевров.

— Может, будешь и дальше подписываться иереем? — спросил Ваня. — А то реально тираж потеряем.

— Нет, не буду.

Миша посмотрелся в зеркало заднего вида и увидел вполне человеческое лицо. Опухшее, но это пройдет.

Ника Батхен

Фараоново племя

Антон Горянин был неудачливый человек. Точнее, невезучий фотограф.

Ему пришлось стать фотографом, когда отец безнадежно слег. Без выставок не вступишь в Союз художников, а без красной корочки в кармане не удержишь за собой мастерскую. Антон жил на Зеленина, в бывшем доме герцога Лейхтенбергского, в огромной застекленной мансарде среди мольбертов, гипсовых бюстов и прочего хлама, оставшегося от отца и, скорее всего, от деда. Оба писали вождей, заводские пейзажи и голых женщин в свободное время, оба были фанатиками искусства. У Антона же с красками с юности не срослось. Зато с первой же «мыльницы», сменянной за бутылку у пьянчужки с первого этажа, пошли приличные кадры — оказалось, что у него к сорока годам прорезался верный глаз и то чувство композиции, которое сродни абсолютному слуху у музыкантов. Отец, уже лежа в диспансере на Березовой, успел порадоваться серии из двенадцати отражений — Антону захотелось снять город через мокрый асфальт, лужи и стекла витрин. Но на выставку — даже с поддержкой друзей отца, которой надо было пользоваться, пока держалась добрая память о старом Горянине, — не хватало.

«Мыльницу» на похоронах кто-то случайно спихнул со стола и раздавил по пьяни. Почесав в затылке, Антон выгреб заначку — он работал охранником в супермаркете, получая ровно столько, чтобы жить самому и подкидывать копеечку двум детишкам от двух давно уже бывших жен, — и пошел в «комок» на Ветеранов. Там работал старый приятель по кое-каким делам, он уступил по дешевке громоздкий «Пентакс». Радостный Антон всюду таскал аппарат, осваивая работу с выдержкой, резкостью и глубиной кадра. На барахолке он купил учебник времен перестройки и в свободное время, ворча под нос, изучал тонкости ремесла. Потом камеру срезали в метро — ехал после работы, уснул от усталости, а когда услышал «Чкаловская», оказалось, что сумки нет. Сам дурак, что тут скажешь.

Месяц на крупах с чаем — и маленький «Кэнон», серебристый, приятно тяжелый, поселился в пояснике. Он был маловат для больших рук Антона, но зато «стрелял» метко. Получалось играть со светом, щелкать лестничные проемы и спирали перил в те минуты, когда рассветное солнце пробивается из окон… но и это счастье оказалось недолгим. Съемка на пляже у Петропавловки, пыль в объектив, попытка закрыть зум пальцами — и прощай, хрупкий механизм. Антон задумался, не запить ли с горя — он крепко завязал после второго развода, но сейчас ему было обидно. Вместо этого продал последний дедов фарфор и завел себе новенькую «зеркалку» в блестящей коробке, с гарантийным талоном и длиннющей инструкцией. Жизни шикарной технике было пять недель и три дня. Пришел на набережную поснимать чаек, перегнулся через парапет, рванул ветер — и горе-фотограф упустил камеру прямиком об гранит. Хоть плачь!