Русская фантастика 2012 - Евгений Гаркушев

— Валенок, да что с тобой? Валенок! — кричит Артем. Я не обращаю внимания.

Постепенно прихожу в себя. Мне не поверят, отчетливо понимаю я. Допустим, я скажу шефу. И что? Обезличенный голос на диске — не доказательство. В конце концов, там может быть записан кто угодно. Ночной звонок тоже не доказательство. Не говоря уж о случайно оброненной фразе. Шеф попросту поднимет меня на смех. Или позовет Андрюхина и попросит пересказать при нем. Его слово против моего. И все.

Андрюхин улыбается мне с фотографии на стене. Мы стоим рядом, касаясь друг друга локтями, радостные, возбужденные. Снимал шеф, праздновали десятилетие «Антивирта». Друзья-соратники…

— Да очухайся ты уже, черт возьми!

Какое-то время оцепенело гляжу Артему в глаза. Затем рассказываю ему. Рассказываю все. Служебная тайна. Какая, к чертям, тайна. С кем. От кого…

— Красавчик, — говорит Артем, разглядывая фотографию. — Это, значит, и есть товарищ Сталин! Надо же… Андрюхин, говоришь? Его надо грохнуть.

— Что?!

— Что слышал. Грохнуть. Спустить. Замочить. Называй как хочешь. На барахолке можно легко взять левую пушку. По дешевке. Ах да, у тебя же должна быть служебная.

— Ты спятил?

— Это ты спятил, Валенок. Твоего дружка надо грохнуть, ты понял?

Я жалею, что сказал ему. Хотя бы потому, что он прав.

— Ты как себе это представляешь? Я пойду и пристрелю его? Человека, которого называл другом? Тем более что все это может быть совпадением!

— Эх ты, Валенок, — говорит Артем. — Его надо грохнуть по-любому. Даже если совпадение, даже если это не он. Что, не понимаешь? Его жизнь по сравнению с тысячами других.

— Понимаю, — говорю я тихо. — Понимаю. Только я не смогу.

— Ясно, — он усмехается криво. Как тогда, в палате реабилитационного центра. — Я, в общем-то, так и думал.

Он встает и двигается на выход. Останавливается в дверях, говорит насмешливо:

— Валенок, — и захлопывает дверь.

Я остаюсь один. Его надо грохнуть, сказал этот мальчишка. Грохнуть. Даже если совпадение. Даже если это не он.

Я не смогу. Я — не смогу. Не смогу!

Через три дня Андрюхина хоронили. С почестями, венками от друзей и залпами из табельного оружия. Меня, впрочем, на похоронах не было. Я находился в это время в тюрьме. В следственном изоляторе.

— Свидание полчаса, — говорит сержант и отпирает зарешеченную дверь.

Он сидит, ссутулившись и низко опустив бритую голову. Тощий, едва не дистрофик.

— Здравствуй, Артем, — говорю я.

Смертной казни у нас нет, его ждет пожизненное. На его месте должен был сидеть я. Мне, впрочем, пожизненного не дали бы. С учетом прежних заслуг огреб бы пятнашку.

— Зачем ты это сделал, Артем?

Он молчит. Долго, потом поднимает голову.

— Уходи, Валенок, — говорит он. — Ты все равно не поймешь. Уходи, не о чем говорить.

Я отворачиваюсь, иду к двери. Он прав, я не понимаю. Он влез в то, что его не касается. В дело, где он ни при чем. Его никто не принуждал. Он…

— Валенок, — говорит он мне в спину.

Я оборачиваюсь. Мы смотрим друг другу в глаза.

— Я тебе сказал однажды, — говорит он. — Я — не кидаю. Теперь уходи.

Сержант отпирает мне дверь. Я бреду по тюремному коридору. Надо напиться. Нажраться в стельку, вдрабадан, в хлам. Может быть, тогда не будет так больно.

— Надо работать, Валя, — говорит шеф. — Да, знаю, да, тяжело. Нам всем тяжело, он был отличным парнем. И специалистом отменным. Но его больше нет. А мы — есть, и…

Во внутреннем кармане у меня заявление с просьбой уволить по собственному желанию. Я сглатываю слюну — осталось вытащить его и бросить на стол. Рассказать шефу о том, что произошло, я не в силах.

— Поступила любопытная информация, — шеф протягивает листок бумаги. — Только что доставили, прямо перед твоим приходом. Я распечатал, на, почитай.

Я читаю. Буквы расплываются перед глазами, слова не складываются во фразы, я считываю лишь их обрывки.

«…В связи… заговор герцогини де Шале… вовремя раскрыт… понесла наказание… аккаунт аннулирован… бдительность… т. Сталин».

— Похоже на намеренно организованную утечку, — говорит шеф. — Но, возможно, и подлинная.

До меня еще не доходит. Не понимаю. Не знаю. Не знаю, как буду жить дальше.

Александр Григоров

Ничего личного

Рабочий день иерея Варсавы (в миру — Михаил «Бугай» Ломаев) начался как обычно: просмотр социальных сетей, новостных лент и форума приходского сайта. Потом Варсава провел обряды по видеочату: причащение (двадцать долларов) и исповедь (пятьдесят долларов). Причащаемый покупал в онлайн-магазине две картинки — с изображением вина и хлеба. Исповедуемый просто гнал контент, который хранился на сервере в течение месяца. При желании клиент мог пересмотреть свою исповедь, а за скромное пожертвование — и чужую. Самые занимательные материалы иерей хранил в отдельной папке — для правоохранительных органов. Обращались часто.

Выполнив утреннюю норму, Варсава помолился на веб-конференцию из столичного храма Новой Церкви и приготовился к изгнанию бесов из американского фильма, снятого очередным исчадием ада. Это была общественная нагрузка, правда, особых сил для выполнения работа не требовала. Нужно заблаговременно взять виски и мясное ассорти (во время Поста сойдет и суши), отсмотреть мерзость и написать качественную рецензию в журнал «Наш приход». На него миряне подписывались автоматически, оплачивая годовой аккаунт на сайте паствы.

Петров Пост закончился три дня как, поэтому Варсава взял за пузатое горлышко бутылку «Чивас Ригал» и налил на палец в квадратный бокал с двумя кубиками льда.

Не успели пройти начальные титры, как зазвонил телефон. Иерей нажал паузу и взял трубку. Точнее — нажал зеленый значок на сенсорном экране коммуникатора.

— Алло, Бугай, привет. Можешь говорить, преподобие?

— Привет, Ваня, могу. Но если опять будешь уговаривать…

— Да какой там! Слушай, срочно нужна статья в «Факел» по поводу вреда легких наркотиков. Как всегда, под рубрикой «Церковь проклинает».

— Ничего они не вредные, — пробурчал Ломаев и добавил: — Если в меру. Впрочем, это всего касается.

— Вот чудак человек! Ну представь, что они вредные. Ты же классный копирайтер, поэтому я тебе по сто долларов за тысячу знаков плачу.

— Брось свои речи медовые в уши лить. Я — пресвитер, а не копирайтер.

— Тоже неплохо звучит. Возвращался бы ты, Миша, мы бы таких дел накрутили…

— Мне и в лоне церкви хорошо. И вообще, я предупреждал!

Он нажал отбой, выпил виски и сунул в рот кусок балыка. Телефон зазвонил снова.

— Так что насчет статьи?

— Иди ты… — Миша налил полбокала и выпил одним глотком. — Когда дедлайн?

Михаил Ломаев приехал в Харитонов из районного центра — зажиточного, но далекого. С легкостью поступил в политехнический университет на «обработку металлов давлением» и так же легко его окончил. К концу обучения из ста человек на потоке осталось пятнадцать, понижать без того убогую статистику вуз не хотел. Будучи на третьем курсе, Миша стал автором телевизионной программы. Он и раньше обнаруживал талант к написанию сюжетов, но когда за это заплатили, силы удвоились.

За пять лет плавания в информационном эфире Ломаев повидал и написал многое — от рекламных роликов до сценария фильма, который, впрочем, так и не сняли. Миша считался одним из лучших журналистов в городе и зарабатывал весьма недурственно. Сменить профессию заставило слишком живое воображение.

Дар видеть написанное и услышанное не просто как текст, а как жизнь, проснулся у Миши до школы. Похожее относилось к музыке и картинам — Ломаев наблюдал их, будто по встроенному в голову телевизору. Поэтому ему с трудом давались детские сказки, в которых бал правили чудовища, злые волшебники и главные герои-дураки. Миша отрывался от книги, смотрел вокруг и не находил разницы между выдумкой и реальностью. Талант позволил добиться вершин в журналистике, он и сыграл с обладателем злую шутку. Для расширения творческого сознания Михаил выпивал — нечасто, но крепко. Однажды, в разгар корпоративного праздника, на экране показали шуточный клип, в котором участвовали сотрудники телеканала. Сценарий писал Ломаев. Пребывая в состоянии грогги, автор открыл в смартфоне текст, перечитал его и исчез.

Целый год никто из коллег не видел Бугая. А когда увидели, на Пасху, Ломаев был в рясе и епитрахили. Оказывается, окончил экстерном духовную семинарию и стал диаконом Варсавой. Впрочем, хорошие пропагандисты в Новой Церкви надолго не засиживались внизу. А тут как раз преставился старый харитоновский иерей, и Михаил занял «свято место».

Из прежних друзей он поддерживал связь с одним Иваном Сгущенко, и то по работе. Ваня добился должности директора информагентства, первым пересилил стыд и предложил Бугаю подрабатывать на журналистском поприще. Статьи и комментарии святого отца пользовались хорошим спросом у недалекой в вопросах писательской культуры и искусства рассказа публики. То есть у большинства.