Непроявленные пленки (ЛП) - Харди Камрин

Когда все решили отправиться в гостиную, она задержалась на кухне, сославшись на дела. Бернард решил ей помочь и заодно прояснить некоторые моменты.

— Морин, можно с вами поговорить? — закрыв дверцу посудомойки, спросил он, обернувшись к женщине.

— Да, конечно, присаживайся, — сказала Морин, повесив кухонную тряпку на ручку плиты.

Бернард послушно опустился на стул. Морин сделала то же самое.

— Вас расстроило то, что мы с Юэном вместе? — прямо спросил он. — Только честно. Очевидно, что наши отношения не такие, как у большинства. В нашем городе это открыто и не осуждается, но так же открыто и не одобряется. Меня, впрочем, не сильно волнует, что подумают о нас другие, и какие слухи могут поползти. Однако хотелось бы знать Ваше мнение.

— Берни, — сказала Морин, глубоко вздохнув. — Я не... не противник подобных отношений, если ты об этом. Я старалась воспитывать Юэна и Джи таким образом, чтобы ни цвет кожи, ни половая принадлежность или ещё какие-то другие отличия не вставали на пути дружбы и любви. Потому что важно лишь то, что чувствуешь. Искренно ли это, а остальное не имеет значения. Как я уже сказала, у меня были подозрения, однако не буду лукавить, что ваша новость меня всё-таки удивила, — она тепло улыбнулась, а глаза заблестели от подступивших слёз.

Бернард смотрел на Морин и осознавал, что частично видит в ней свою мать. Он бы хотел поговорить с Инесс о многом. О призраках. О будущем. Об Юэне. О студии. Вообще хотел бы разговаривать о том, что происходит в его жизни. Слишком много слов так и остались невысказанными. Слишком много событий, которые она так и не увидела. Бернарду хотелось верить, что будь Инесс жива, она бы восприняла новости о них с Юэном так же лояльно, как Морин. В некоторых жизненных моментах ощущалась острая нехватка родителей или хотя бы кого-то одного из них.

— В какой-то мере я тоже не ожидал ничего подобного, — сказал Бернард, положив согнутые в локтях руки на стол. Он вдруг испытал сильную тягу рассказать Морин о многом. Сейчас она казалась особенно добродушной и понимающей женщиной, по непонятным причинам сошедшейся с кем-то вроде Вилли. — Всё сложилось само собой. Как-то даже незаметно, и мы оба не стали противиться происходящему.

Морин с улыбкой погладила его по плечу, заботливо, по-родительски. Жест, которого Бернарду так не хватало.

— Мне давно небезразлично, что происходит с Юэном. Вы близкий ему человек, поэтому я решил поинтересоваться, в чём причина Вашего огорчения и как может повлиять тот факт, что мы с ним вместе, на ваши семейные отношения.

— Я не огорчена вашему заявлению, Берни. Я рада за вас, — сказала Морин, но голос её дрогнул. — Просто... я понимаю, что Юэн уже вырос. У него есть личная жизнь, и мне не стоит за него цепляться, но он мой сын, и для меня навсегда останется ребёнком, максимум подростком. Когда я вышла замуж и забеременела, моя мать долго не могла смириться с тем, что у меня своя семья. Я не верила, что так бывает, считала, она просто хочет контролировать каждый мой шаг. Мы много скандалили. Разговоров на повышенных тонах мне тогда хватило на всю жизнь, и я поняла, что не хочу такого же для своих детей. Но другого человека бывает сложно понять, пока не окажешься на его месте. И вот только сейчас я начала понимать свою мать.

Бернард молча кивнул, осознавая, что последние слова Морин откликаются в нём. Он сам только недавно стал лучше понимать своего отца, хоть и ситуации были, конечно же, разными, но их объединял общий принцип.

— Берни, — сказала вдруг Морин и снова коснулась его плеча, — мне очень жаль, что ты остался без родителей. Что твоя мама не увидела, в какого хорошего человека вырос её сын. Что твой отец так и не узнал о вас с Юэном. Увы, я не могу вернуть их и заменить тебе кого-то из них, но я хотела бы, чтобы здесь, с нами, ты чувствовал себя как дома.

Бернард улыбнулся. В какой-то мере он уже это чувствовал.

— Спасибо, Морин.

***

Как показал прошлый опыт, с ВИП-ложи можно было сделать отличные снимки. Но Бернард всё равно спускался вниз, к толпе, потому что фотографировать надо было не только выступающих на сцене исполнителей. Он всё равно бы щёлкал фотоаппаратом направо и налево, а так, как верно отметил Юэн, появлялась возможность ещё и заработать.

Как только они приехали в клуб, Юэн сразу умчался с гитарой, оставив Бернарда одного. Только сказал ориентировочно, когда и после кого будет выступать и посоветовал найти удобное местечко.

Казалось, что песни других исполнителей длились бесконечно долго. Некоторых музыкантов Бернард уже видел, в этот раз на концерт пришло гораздо больше людей. Свободных столиков внизу не осталось, танцпол ломился от посетителей, даже на ВИП-ложе было шумно. Бармен с именем «Кевин» на бейдже, сказал, что напитки за счёт заведения. Набегавшись с фотоаппаратом, Бернард воспользовался этим предложением и взял содовую с апельсиновым соком. Вместе с напитком он подошёл к ограждению и посмотрел на сцену.

По логике, Юэн должен был начать своё выступление с минуту на минуту, но сцена с высоким стулом и двумя микрофонами пустовала, а Бернард испытывал такое волнение, будто вот-вот сам должен был выйти к публике и спеть.

Он достал телефон и уже хотел было написать и спросить, вдруг что случилось или выступление переносится, как Юэн наконец появился на сцене. Судя по довольным возгласам и свистам, многие его уже знали. Он по-дружески улыбнулся публике и вскинул руку в приветственном жесте. В ходе долгого выбора «что надеть на концерт» он остановился на однотонном тёмно-синем свитшоте и немного укорочённых брюках в серую клетку.

Когда он уселся на стул, устроив гитару на бедре, а пальцы с чёрными кольцами обхватили гриф, Бернард затаил дыхание.

Юэн пошёл по предыдущей схеме. Сначала исполнил пару известных песен, чем подогрел позитивный настрой публики, потом перешёл на свои песни, с которыми Бернард уже был знаком, но готов был слушать неоднократно. Было что-то особенное в том, что ему довелось когда-то услышать эти песни самым первым. Сакральный смысл, который Юэн в них вкладывал, никуда не делся. И почему-то восприятие этих песен, сыгранных на публике, становилось ещё более интимным, чем прежде.

Юэн ни разу не посмотрел в его сторону, хотя наверняка знал, где стоял Бернард. Но визуальный контакт здесь был не важен. Бернард слышал его голос. Этого было более чем достаточно. Люди аплодировали ему и свистели. Юэн нравился публике, в этом не было сомнений.

Бернард сразу узнал мотив, когда Юэн начал играть вступление последней песни. Эту же мелодию он слышал той ночью, когда Юэн пришёл к нему в комнату и остался, чтобы спасти от кошмара. И когда они беседовали у пруда... и ещё несколько раз после...

«Туман окутывает дорогу,

Мы движемся медленно, на ощупь.

Останавливаемся, чтобы рассмотреть путь,

Но ничего не видно.

Вдруг там дальше бездна?

Я боюсь повернуться

И не увидеть тебя рядом.

Понимаю, что это неизбежно,

И знаю, куда ты уйдёшь.

Как отдалить этот миг?

Если пока всё хорошо,

И все действия верны,

Но там, в конце дороги, овраг,

И путь может оборваться в любой момент.

Для такого ещё не придумали решений.

Ты спрашиваешь: почему я остаюсь,

Если знаю, что будет сложно,

и в конце останусь один?

Но ответ ты знаешь,

Потому что сам поступил бы так же,

Потому что чувствуешь то же самое.

Как заставить себя жить без тревог?

Как научиться ценить настоящее?

Я вижу, ты горишь изнутри,

Я чувствую — я горю изнутри,

Я знаю — мы горим изнутри.

Но мы уже свободны от страхов,