Мне так хорошо здесь без тебя - Кортни Маум

Анна вошла в дом с кожаным портфелем в руке и, наклонившись поцеловать Камиллу, провела пальцем по сплющенному носу бумажного примата, над которым наша дочь усердно работала.

– Хорошо получается! Это кто, бабуин?

– Лемур! – возмутилась Камилла, берясь за клеевой карандаш с блестками.

– Ну конечно! – поддакнул я и подмигнул Анне.

Анна оставила мои заигрывания без внимания и принесла из кухни бокалы.

– А это что? – спросила она, сняв туфлю и массируя пятку через розовый чулок.

Передо мной лежало невнятное сооружение из цветной бумаги и липкой ленты.

– Это индуткаленок, – пояснил я. – Такая индюшка, в индюшке утка, в утке цыпленок.

Камилла наморщила нос:

– Жуть.

– Ну? – спросил я, чокаясь с Анной. – Как дела на работе?

Анна со стоном опустилась на стул за спиной у Камиллы.

– У меня нарисовалось новое дело. Группа женщин из Лилля подала коллективный иск против виноторговых компаний. В Америке на этикетках обязательно печатают предупреждение, что алкоголь противопоказан во время беременности из-за возможных дефектов развития плода. У нас ничего такого нет – открывая вино, люди не хотят думать о дурном. Так вот, у этих женщин, которые подают иск, родились дети с дефектами, и теперь они требуют, чтобы на каждой винной этикетке было предупреждение. И соответствующий логотип. Ты посмотри. – Она взяла у Камиллы фломастер и стала водить им по листку. – Вот такой.

Из-под фломастера вышло изображение беременной женщины с бокалом в красном круге с диагональной чертой поперек огромного живота.

– Правда же, вульгарно?!

Я моргнул.

– Так ты будешь защищать этих женщин?

Анна фыркнула, стягивая шарф и вешая его на спинку стула:

– Еще чего. Я буду защищать вино. Каждая этикетка – это наследие, на ней шато, имя винодела, год урожая. И вдруг под всем этим беременное пузо?! Короче, мы выиграем.

С этими словами она с удовольствием отхлебнула из бокала и погладила Камиллу по голове.

– Ну, цыпленок, как дела в саду? Ты ведь не сердишься, что я обозналась с твоим лемуром?

Камилла старательно приделывала зебролемуру длинный хвост, всем своим видом давая понять, что очень даже сердится. Анна сняла крышку с клеевого карандаша и рассеянно понюхала.

– Ладно, художник, хоть ты о своих успехах расскажи.

– Ну, я тут выяснил, что моих соотечественников не сегодня завтра начнут травить ипритом. И еще столкнулся на улице с Патриком Мэдсеном.

Анна просияла:

– Правда? Я его помню!

Я встал и направился на кухню, решив, что новости про золотого датского мальчика можно рассказать и оттуда.

– Короче, он решил заняться плагиатом! – крикнул я через плечо, помешивая соус для пасты. – Устраивает перфоманс, в ходе которого будет сидеть и читать не им написанную книгу. Некий роман из вопросов, к которому сам он не имеет никакого отношения.

Анна пришла за мной в кухню.

– «Вопросительное настроение»? – уточнила она, заглядывая в миску с салатом.

Я прикрыл глаза, борясь с желанием сунуть кулак в булькающую на плите воду.

– Обожаю эту книгу, – проворковала Анна. – Где-то она у меня даже была… Странно, неужели я не заставила тебя ее прочитать? В ней есть одно место, в начале там про картошку…

– У меня еще есть новости, – негромко перебил я. – «Синий медведь» продан.

И тут же пожалел, что ляпнул это именно сейчас.

– Продан? – переспросила Анна.

– Да. – Я не мог поднять на нее глаза, поэтому отвернулся и опрокинул кастрюлю с пастой в дуршлаг. – Какому-то лондонцу. Он был на выставке, но ни я, ни Жюльен его не запомнили. Странно, правда?

– Значит, все-таки продан…

Я заставил себя посмотреть, и мои худшие опасения подтвердились. Анна с отсутствующим взглядом водила пальцем по кромке бокала. Она явно была задета.

– Его купили за десять тысяч евро.

– Из которых ты получишь пять.

Я прикусил губу:

– Да.

– Пожалуй, это хорошая новость, – сказала она с деланой бодростью. – Твоя выставка имела успех.

– Анна, прости. Я не думал, что ее купят.

– Странное предположение.

Анна повесила свой жакет в углу, с необыкновенной тщательностью разгладив на нем все складки. Я подошел и попытался ее обнять, но от моего прикосновения она напряглась.

– Я думал, ты не против. Мы же об этом говорили.

– Да. Говорили. Просто… – Она посмотрела в сторону Камиллы, подбирая слова, и сдалась: – Ладно, все равно дело сделано. У тебя была очень хорошая выставка, Ричард. Я уверена, что скоро и остальные картины купят.

– Спасибо.

– Не за что. – Она отвернулась. – Давай ужинать. Выглядит аппетитно.

Я снова поблагодарил жену за добрые слова, она опять сказала, что не за что, и далее беседа за семейным столом состояла из одних формул вежливости – мы оба были слишком разочарованы, чтобы вести живой разговор.

Мы с Анной женаты больше семи лет, и на моем счету одна измена. Достойно ли это восхищения или презрения – как посмотреть. В конце концов, я слегка приукрашиваю действительность. Да, измена была одна, но длилась она семь месяцев.

Мой отец однажды изменил матери. Они тогда были женаты четыре года. Несколько недель мать жаловалась, что по вечерам часто звонит телефон, а стоит ей ответить, как на том конце провода вешают трубку. Она потребовала у отца объяснений, и тот, по ее словам, покраснел, как вареная свекла. Так она заподозрила, что у него есть другая женщина. И вскоре она узнала, кто это, на вечеринке, которую друг отца устраивал в честь своего назначения в совет директоров престижного университета. Преизрядно набравшись, отец оставил мать у миски с пуншем под предлогом, что «выскочит на крылечко курнуть». Когда же он не вернулся через полчаса, мать пошла разыскивать своего милого Джорджи и обнаружила его в гардеробной взасос целующимся с Маргарет Бэбкок из родительского комитета университета Солсбери.

Мать немедленно уехала с вечеринки к своим родителям и оставалась у них три недели, не отвечая на звонки отца и не открывая писем, которые он оставлял ей в почтовом ящике. На двадцать третий день она прервала свое добровольное изгнание. Просто пришла домой с большой сумкой продуктов и принялась готовить обед. Когда отец вернулся с работы, его ожидало фирменное жаркое и железное требование прекратить связь с мисс Бэбкок, извиниться перед всеми друзьями за свой дурной вкус и поведение, и, кстати, если он еще хоть раз сунет руку в пресловутую чужую корзину, он проклянет тот день, когда получил набор из Х– и Y-хромосомы. Да, и еще: она беременна.

Мать любила отца, отец жить не мог без матери. Мои родители – весьма нелепая парочка, но они были созданы друг для друга, и, зная это, мать отца простила. Боюсь, с Анной такой номер у меня не пройдет. Вряд ли она когда-нибудь простит меня за роман с Лизой. Тот факт, что она отказывается об этом говорить, сделал прощение недостижимым – такая возможность давно похоронена под растущей стеной обиды и недоверия.