Мне так хорошо здесь без тебя - Кортни Маум

– Она поместила в резюме фото? Это вообще допустимо?

– Учитывая ее имя и происхождение, она должна быть легко управляемой, – продолжал Жюльен, пропустив мое замечание мимо ушей. – Девчонки с юго-запада вообще глуповаты, но прилежны. И не такие спесивые, как парижанки. Вряд ли она закатит истерику в ответ на просьбу отправить факс.

Я встал, сжимая письмо в руке.

– Не могу об этом сейчас говорить. Мне надо подумать.

– Ну, думать тебе особо не о чем. Картина была выставлена на продажу, ее купили. Так уж все работает.

– Спасибо, я в курсе.

Жюльен встал из-за стола и расцеловал меня в обе щеки.

– Своди Анну в ресторан. Отпразднуйте! – Он посмотрел мне в глаза и тут же пошел на попятную: – Ну, или подожди до следующей. Все твои работы купят, вот увидишь. И хорошо! Надо жить настоящим.

Он проводил меня до высоких стеклянных дверей, ведущих на улицу. У самого входа на тротуаре присела маленькая замызганная чихуахуа и пыжилась, выжимая из себя дерьмо.

– Если решишь попробовать тот рецепт, расскажи потом, что получилось, – попросил Жюльен. – Обожаю виноград во всех видах.

У меня было излюбленное местечко неподалеку от Люксембургского сада, где я читал письма от Лизы. Здесь, рядом с галереей и далеко от дома, я мог убедить самого себя, что в руках у меня деловая корреспонденция. Письмо от почитательницы моего таланта. Перед церковью Сен-Сюльпис есть маленький пятачок с давно не работающим фонтаном, с одной стороны огороженный цементными столбиками. Когда необходимо проехать спецтранспорту или похоронной процессии (пожалуй, катафалк – это тоже спецтранспорт), столбики убираются под землю, а все остальное время торчат из асфальта. Обычно я садился на столбик и читал письма от любовницы прямо на людях, в окружении мамаш с колясками, уличных попрошаек и монахинь. Так я мог проще относиться к тому, что делаю. Подумаешь, письмо читаю!.. Но Жюльен, конечно, прав: я зачем-то продолжал то, что уже было кончено.

Обычно я шел к пятачку у Сен-Сюльпис с почти детским восторгом предвкушения, однако на этот раз я не испытывал ничего, кроме беспокойства. Встреча с Патриком загасила последние угли моей творческой самооценки, я совершил непоправимую ошибку, продав «Синего медведя», причем скорее всего бывшей любовнице, и теперь меня не покидало ощущение полного коллапса как в творческой, так и в семейной жизни.

Лиза никогда не ревновала меня к Анне-Лоре. Да, она взбалмошная эгоистка, но подобные манипуляции точно не в ее духе. Она не стала бы мелко мстить, покупая картину, которую я писал для беременной жены. И все же… Покупатель из Лондона по имени Дэйв. Невероятное совпадение.

Мы с Лизой еще встречались, когда я заканчивал серию картин для выставки в галерее «Премьер Регард». Ей страшно нравилась эта идея; она вообще приписывала ключу как предмету больше смыслов, чем я. Анна скорее великодушно закрывала глаза на мое двухлетнее погружение в коммерческое искусство – как взрослый терпеливо смотрит на ребенка, разыгрывающего перед ним пьесу собственного сочинения. Лизе же искренне нравились картины с замочными скважинами. Благодаря ей я мог воспринимать эту затею не как потворствование стандартным вкусам, а как попытку разделить со зрителями нечто им родное и знакомое. В ключе Лиза видела не просто кусок металла, который надо вставлять в замок; она видела в нем пропуск туда, куда иначе не откроет путь ни один слесарь, ни один судья. Нередко такой символический жест, как возврат ключа, лишает нас возможности коснуться вещей вполне физических: животов, ягодиц, закрытых век, пальцев ног. Кстати, через полтора месяца после этой вдохновляющей речи Лиза попросила меня вернуть ключ от ее квартиры, потому что она выходит замуж и вообще переезжает. Сидя на холодном бетоне, я подумал: пожалуй, она могла подбить жениха купить ей картину, чтобы поиздеваться надо мной.

Лиза всегда писала на нежно-желтой бумаге с зеленой монограммой. В этом было нечто плутократическое и, в моем представлении, совершенно для нее чужеродное. Даже моя жена, носившая девичью фамилию с пафосным «де», не имела бумаги для писем с монограммой.

Письмо начиналось, как обычно, с даты и обращения «дорогой Ричард».

18 сентября 2002 г.

Дорогой Ричард!

Вот уже семь недель, как я в Лондоне. В голове не укладывается… Я еще даже не все вещи распаковала. Пока занимаюсь спальней и кухней – Дэйв разрешил мне переделать их по своему усмотрению. На кухне будет много белого кафеля, как в том стокгольмском ресторане – я тебе рассказывала, помнишь? Часто думаю о тебе. Как ты там? Когда я уезжала, на тебе лица не было. Нервы, паника… Наверное, ты все еще злишься, что я тебя оставила, но придет день, и ты поймешь: гнев – совершенно бесполезное чувство. На самом деле, то, что ты пытался удержать в наших отношениях, удержать невозможно, оно растаяло бы прямо в руках. Не уподобляйся трагическим экспатам, думающим, что истинный художник живет страданиями! У них у всех редеющие волосы, они все носят темно-синие свитера, и каждого второго зовут Грег.

В колледже наш профессор словесности говорил, что писать – легко и приятно. Я ему тогда не верила (в то время я вообще была большой любительницей Сильвии Плат), а ведь он оказался прав. Когда я начала работать, у меня оставалось так мало времени, чтобы писать для души. Если же мне удавалось улучить для этого минутку, я часто думала: «Ну почему же это так тяжело!» Но стоило мне слегка сменить тон, и все пошло как по маслу. Кстати говоря! В «Индепендент», похоже, собираются ввести колонку о дизайне, которую я им предложила. Ты представляешь?! Они решили взять меня, американку! И платят там на удивление хорошо!

Я стараюсь выделять время, чтобы писать для себя, хотя бы дважды в неделю, а по выходным иду в город с фотоаппаратом. Дэйв такой организованный. Глядя на него, мне тоже хочется упорядочить свою жизнь. Каждое утро он встает, выпивает чашку черного кофе, читает пару статей, а потом запирается в кабинете и работает не поднимая головы до пяти часов. В пять он спускается к чаю, работает еще час или два, а потом отдыхает. Ну что, у тебя уже мурашки? Я же знаю, как ты ненавидишь рутину. А вот он предпочитает организованный творческий процесс. Скучно ли это? Спорный вопрос. Но вот что я скажу тебе, Ричард: стабильность – замешенная на нужном количестве любви, уважении, страсти (и, конечно же, приправленная сексом!) – гораздо лучше, чем ты думаешь. Ради твоего же блага я очень надеюсь, что ты все-таки научишься жить. Возможно, тебе стоило бы на какое-то время отказаться от алкоголя. Попробовать воздержаться от связей на стороне!:) Я счастлива, Ричард. А ты?