Книга без переплета - Инна Гарина

- Понимаю, - вздохнула Де Вайле. - Я должна что-то сделать? Что именно?

В голосе ее прозвучали слегка насмешливые нотки.

- Ну... - сказал Баламут, - напомнить, например, принцессе об ее долге, поговорить с нею по-дружески... зачаровать ее, наконец, если ничего больше не поможет!

- Ты сомневаешься в твоей госпоже?

- В нашей, - резко поправил Доркин. - В нашей госпоже! Она еще так молода, и кто, как не мы с тобою...

- Ты сомневаешься в нашей госпоже? - повторила Де Вайле.

- Сомневаюсь, - сквозь зубы сказал Баламут. - Чтоб мне провалиться... я никогда не ожидал от нее такого!

- Я не думаю, что принцесса может забыть о своем долге, - вкрадчиво произнесла колдунья.

Она все еще сидела спиной к Баламуту, не сводя глаз с пляшущего в камине огня, и ему не было видно ее лица. Доркин вперил тяжелый взгляд ей в спину.

- А я вот думаю! Ты не видела ее глаз, когда она смотрит на этого...

- На то и глаза человеку, чтобы смотреть, - насмешливо отозвалась Де Вайле.

Он сдержал готовое сорваться с губ ругательство.

- Ты... не смейся, Де Вайле! Посмотри на нее внимательно - это слишком серьезно! Но что толку говорить с тобою об этом - разве ты знаешь, что такое любовь!

Колдунья неторопливо повернулась к нему, и гнев Доркина немедленно угас, сменившись желанием оказаться где-нибудь подальше отсюда. Как всегда, он поспешно отвел глаза от ее взгляда.

- Ты прав, - холодно сказала она, изучающе глядя на него. - Откуда мне знать, что такое любовь. Но вот что я скажу тебе, Баламут, - не вмешивайся! Нельзя вмешиваться, когда сама судьба трубит вызов человеку. Сама судьба испытывает его, и что такое наши жалкие напоминания о долге перед лицом ее вызова? Если принцесса забудет нынче все, чему ее учили, значит, ее учили напрасно. Если ее увлечет любовь, значит, любовь окажется сильнее долга. Принцесса Май - не первая и не последняя, кого испытывают подобным образом. И хотела бы я взглянуть на тебя, Баламут, в тот миг, когда судьба бросит вызов тебе - представь, что такое может случиться! И хотелось бы верить, что ты вовремя вспомнишь о долге. Долг... легко говорить о нем, пока тебя не искушают. Подумай вот о чем, Баламут, честный слуга своего короля, верный сын своего отечества, - что было бы, если бы не на Никсу Маколея, а на тебя был обращен благосклонный взгляд принцессы Май! Хорошенько подумай и реши, вправе ли ты судить это бедное дитя, впервые полюбившее и обреченное на брак с принцем Ковином, за то, что оно предается радости в последний, может быть, раз в своей жизни!

- Я не понимаю тебя, Де Вайле, - стиснув зубы, сказал Доркин, как будто еще более осунувшийся за время ее недолгой речи, но решительности своей не утративший. - То есть, я понимаю, о чем ты говоришь, но как ты можешь говорить такое!

И, впервые набравшись смелости, он посмотрел ей прямо в глаза, и на этот раз колдунья отвела взгляд.

- Упрямец... бедный, глупый упрямец, - сказала она, качая головою. - Я предсказываю тебе, Баламут, еще более страшные муки, чем ты терпишь теперь. Не знаю, право... Иди и поговори с принцессой сам. Я отказываюсь делать это.

И она вновь отвернулась к огню.

- Де Вайле, - умоляюще сказал Доркин, вмиг растерявший все свое мужество перед лицом такой жуткой перспективы, как самому говорить с принцессой, - прошу тебя! Ты же знаешь, я не могу. Я обязательно наболтаю лишнего, ибо дурак - он и есть дурак... прошу тебя, заклинаю! Хочешь, я встану на колени перед тобой - спаси принцессу, спаси Айрелойн!

- Уйди, - безучастно ответила Де Вайле. - Если я не смогла убедить тебя в том, в чем убеждена сама, как я смогу заставить Маэлиналь принять совет, который мне не по душе! Уйди, не раздражай меня своей глупостью.

И Баламут ушел ни с чем. За дверью его встретил чатури - слетел с подставки для факелов и уселся на плечо.

- Злая старая ведьма, - сочувственно сказал он, куснув Доркина за ухо. - Я тебя предупреждал! Хотел бы я знать, о чем она думает, часами глядя в огонь, но боги не посылают мне этого знания. Ну и черт с ней! Хочешь, я поговорю с твоей красавицей? Изображу транс, накаркаю всяких ужасов... авось, она опомнится - женщина все-таки!

- Отстань, - буркнул Баламут. - Ты накаркаешь! Подслушал бы лучше, о чем они говорят между собою там, в лесу. Далеко ли зашло дело...

- Фу, Баламут, - заскрипел чатури. - Предлагать постыдную роль соглядатая, и кому - мне! Впрочем, если ты уверен, что хочешь знать это, я тебе и так скажу - они просто беседуют. И не обменялись еще даже ни одним пожатием руки...

ГЛАВА 24

Босоногий колдун возвратился на следующий "день" после этого разговора и принес, к несказанному облегчению Баламута, новый талисман, изготовленный по точному подобию Тамрота-Поворачивателя. Теперь уж время мучений для королевского шута должно было закончиться, так или иначе, и чем бы оно ни кончилось, все было лучше беспомощного томительного ожидания беды. Он воспрянул духом, обретя наконец союзника, ибо нимало не сомневался в том, что почтенный старец примет его сторону и, если что, призовет принцессу к порядку.

Не все обрадовались возвращению колдуна. Ревнивый глаз Баламута приметил, что при виде Аркадия Степановича принцесса Май побледнела и едва сумела скрыть весьма неуместное огорчение, а молодой король впал в глубокую задумчивость. Беда еще не миновала. И Доркин держался настороже.

Сам Аркадий Степанович был ни грустен, ни весел. Когда все собрались, он объявил, что хотя талисман ему и удалось изготовить в рекордные сроки, однако в деле освобождения Овечкина от чар он нисколько не преуспел. Сведения о магических заклинаниях такого рода в библиотеках колдунов, разумеется, имелись, но были крайне скудны, и мало против каких заклинаний существовали контр-чары. Ибо немногие решались рисковать своей свободой ради того, чтобы изгнать голодного духа из мира людей, и не исключено, что эти рискнувшие так и пребывали до сих пор пленниками разных неизвестных мест. Короче говоря, эта область знаний была практически не изучена ввиду как раз их неудобоваримости и неприемлемости...

Босоногий колдун сурово посмотрел на чатури, и тот, потупясь, пробормотал, что боги открыли ему знание об этом заклинании, как о единственном способе совладать с Хорасом. Так что он не виноват. Дух духу рознь, а Хорас был весьма страшноват, чего уж греха таить...

Овечкин, слушая это, пытался улыбаться. Когда он решился на свой геройский поступок, то как-то вовсе не думал о последствиях, во всяком случае, ему казалось, что он готов ко всему. Плен - так плен. Но сейчас, когда страхи были позади и никому ничего не угрожало, и все принимали такое участие в его судьбе, мысль о том, чтобы остаться в этом мире навсегда одному, повергала его в трепет. Он никому не говорил об этом, потому что чувствовал себя отчасти еще и виноватым, причиняя окружающим столько беспокойства. Но переживать - переживал.