Книга без переплета - Инна Гарина

Гарина Инна

Книга без переплета

Инна Гарина

Книга без переплета

"...Жизнь стала напоминать книгу без переплета - страницы перепутаны, надо бы все разложить по номерам, но неизвестно, все ли номера, и забыл, что за чем идет - пять за семью, или семь за шестью? Выбрасываешь книгу без переплета - не надо! Прочь! Но с улицы приходит взволнованный дворник: он приносит переплет без книги и спрашивает, не я ли его только что выбросил?.."

Из дружеской переписки.

ГЛАВА 1

Михаил Анатольевич принадлежал к тем людям, о которых говорится - "Ни Богу свечка, ни черту кочерга". Михаил Анатольевич носил фамилию Овечкин. И люди, верящие, что фамилии имеют определенное значение и даются нам неспроста, немало порадовались бы, на него глядя. У него было тупое кроткое лицо, обрамленное мягкими кудряшками белесого цвета, блекло-голубоватые глаза, лишенные выразительности, неопределенная фигура - скорее округлая, чем продолговатая, и жил Овечкин все больше молча, потому как стеснялся своего заикания.

Служил Михаил Анатольевич библиотекарем в маленькой районной библиотеке. И напрасно кто-нибудь с романтическим воображением предположил бы, что в груди его бьется сердце, обуянное жаждой подвигов и приключений, или же что за невысоким этим лбом кроется аналитический ум, способный на раскрытие самых загадочных преступлений. Изнутри Овечкин был в точности таков же, как и снаружи. Он принадлежал к породе молчаливых мечтателей, чьи грезы невнятны даже для них самих. Сознание в нем дремало себе потихоньку, и явь для него мало чем отличалась от сна. В любом месте, в любой обстановке он умудрялся выглядеть, как предмет мебели, и странно даже, что никто не садился по ошибке к нему на колени.

Жил Михаил Анатольевич со своей старенькой мамой в небольшой квартирке в центре славного города Петербурга, и опять же - если б кто надумал поискать следов его личности среди окружающих вещей, то не нашел бы. Это была мамина квартира, и все в ней было мамино. А Овечкин пользовался лишь креслом, застланным ветхим гобеленом, когда смотрел телевизор, да узеньким диванчиком, когда спал. И ничего больше у него не было. Ни там хобби, ни даже журнала "Наука и техника". И книги-то Овечкин из библиотеки приносил исключительно по-маминому заказу и их же и читал. Если читать хотелось.

Мама привыкла. Она привыкла к тому, что сын ее не удался, привыкла думать за него, а в общем-то, он и такой был ей хорош - недалекого ума, как она считала, и невидной внешности. Зато хлопот никаких, меньше даже, чем от домашнего животного - собаки там или кошки. Как с кошкою или собакою, она с ним и беседовала - не дожидаясь ответа.

Накануне того дня, когда Михаилу Анатольевичу должно было исполниться тридцать пять лет, мама его, выпив чаю, встала из-за стола, внезапно пошатнулась и рухнула на пол. И когда испуганный сын подбежал к ней, она уже не дышала. "Померла праведной смертью", - так объяснили ему соседи на похоронах. Овечкин не знал, что он сам думает по этому поводу, но уж спорить никак не стал бы.

После похорон, вспомнив про потерянный день рождения, он купил по дороге домой со службы бутылку сухого вина и маленький тортик, как делал это всегда, пока жил с мамой. Войдя в квартиру, где стоял уже какой-то нежилой дух, он включил телевизор, сжарил себе яичницу и сел за стол.

Ни горя, ни печали он не испытывал. Все эти дни пребывал Михаил Анатольевич в состоянии какой-то странной оглушенности, словно бы не до конца понимая, что произошло и почему жизнь его должна теперь измениться. По сути, в ней и не могло произойти никаких особенных изменений. Обслуживать себя он давно привык сам, равно как и поддерживать порядок в доме. Библиотекарской зарплаты вполне хватало на удовлетворение его более чем скромных потребностей, а в общении он не нуждался. Если б его спросили, любил ли он свою мать, Овечкин, разумеется, ответил бы, что любил. И вполне искренне. Но было ли так на самом деле или же он просто привык к ее присутствию рядом - задаться таким вопросом Михаилу Анатольевичу не приходило в голову. Как, собственно говоря, он и не задавал себе вопроса, почему не испытывает горя. Только, сидя за столом, он все обводил и обводил взглядом стены тесной квартирки, которая отныне принадлежала ему одному, как будто пытаясь понять, чего же в ней не хватает.

Так и не поняв, Михаил Анатольевич налил себе вина, поднял рюмку и приготовился ее выпить. И тут за спиной его что-то завозилось, зашуршало, и хриплый стариковский голос произнес:

- С днем рожденьица вас!

- С-с-спасибо, - машинально ответил Овечкин и, внезапно ужасно испугавшись, резко обернулся вместе со стулом. Вино выплеснулось из рюмки ему на колени, но он этого не заметил. Уж больно неожиданное зрелище явилось его ошеломленному взору - в уголке за буфетом притаился странный дедок, мохнатенький, с острыми ушками, в драном махровом халате красного цвета.

- К-к-кто... к-к-как? - пролепетал Овечкин.

- Да ты не пугайся, милай, - закряхтел дедок, бочком, бочком выбираясь из-за буфета, словно бы готовый в любой момент сам задать стрекача. - Я... это...

- К-к-куда? - неожиданно для себя спросил Овечкин.

- Куда? - удивился дед. - Да к тебе... это... в гости вроде пришел. Ты не пугайся, постой...

Он остановился, поводил в воздухе грязными пятернями, затем зашипел и сплюнул прямо на пол.

- Теперича говори!

- Что это вы такое делаете? - растерянно спросил Овечкин, уставившись на плевок. Маме бы такое не понравилось, это уж точно!

- Хе-хе, - довольно сказал дед. - Получилось, а?

- Что получилось?

И едва Овечкин успел выговорить эти два слова, как тут же и понял. Он больше не заикался!

- А... - сказал он и замер с открытым ртом.

- Ну вот, - дед потер руки и заметно осмелел. - Ты бы теперь по такому случаю выпил и мне налил бы, что ли? Не боись меня, я - домовой, мне тебя не резон обижать. И не за тем я к тебе нынче, слышишь? Да ты рот-то закрой! Дело сделано, заговорил я тебя.

- Домовой? - Михаил Анатольевич вытаращил глаза.

- Ну да, ну да! Ты нальешь али как?

- Домовых не бывает, - сказал Овечкин, но, тем не менее, потянулся за бутылкой и наполнил неизвестно откуда взявшуюся на столе вторую рюмку.

Дедок шустро вспрыгнул на стул. Ростом он был маловат, и голова его едва торчала над краем стола.

- Домовые, мил человек, бывают, еще как бывают! Выпьем за рождение твое, сирота ты, сирота...

То ли от непривычки к питию, то ли от невозможности происходящего, но голова у Михаила Анатольевича разом пошла кругом. Он покорно принялся пить за свое здоровье и за помин души незабвенной мамаши, и когда они таким макаром в несколько минут ополовинили бутылку, дед, выдававший себя за домового, довольно запыхтел.