Иван-Царевич - Питер Морвуд

То-то б жене понравился!.. От этой мысли Иван от души рассмеялся — впервые с тех пор, как в здешние края попал.

Не успела еще улыбка сойти с лица, как его кобылица начала пятиться, потом вдруг взбрыкнула, и он полетел наземь вместе с седлом. Ноги-то по-прежнему в стременах, да только нет промеж них лошадиного крупа. Упал Иван на шелковую мураву, увидел над собою небо, рассыпавшееся по-зимнему яркими звездами, и стал средь них кататься. В голове осталась только одна мысль — о лошадиных зубах и копытах. Однако никто на него не напал. Кобылы сгрудились в некотором отдалении, премного довольные его оплошностью. Падать с коня ему не впервой, некоторые озорники вроде пропавшего Бурки такие фокусы очень уважают, но эти...

Эти подавно, ведь они из табуна Бабы-Яги, и ум у них человечий, и язык есть, ежели говорить вздумается. А и не вздумается — все по глазам прочесть недолго. Вот он и прочел: кобылицы радуются не столь тому, что кобыла его сбросила, сколь тому, чем обернется для них его паденье. А обернется оно ввечеру более сытным ужином.

У Ивана все нутро узлом сдавило, точь-в-точь как тогда, когда Кощей Бессмертный бросил ему под ноги меч и шашку да заставил за ними нагнуться. Но чернокнижник, по крайности, не вынуждал его денно и нощно тревожиться о своей участи — враз добил, а от кобылиц Бабы-Яги состраданья ждать так же глупо, как уповать на летнее тепло средь зимней стужи.

Иванова кобыла стояла ближе всех и скалилась шире, нежели остальные. Потом выплюнула из пасти жвачку и что было сил головой тряхнула, разом освободившись от недоуздка и удил. Глянул Иван на стремена, опутавшие ноги его, перевел глаза на кобылу.

— Могла б и раньше догадаться! — задохнулся он от ярости.

— Могла бы, — согласилась кобыла, впервые подав человечий голос. — Да тебя хотелось потешить, Иван-царевич. Ты, чай, думал, что обуздал нас. Бедняга! Думал, легкое это дело, ан промашку дал. За нее жизнью и поплатишься. Прощай покуда, вечером свидимся, когда тебя на мясцо искрошат да нам в сенцо подмешают.

Иван шагнул было вперед, да в стременах запутался и шмякнулся оземь во весь рост. Покамест сапоги снимешь, много времени утечет, и кобылы это знают. Аж замутило его — так бы и кинулся за ними да переловил голыми руками всех до единой! Вытащив саблю, обрубил он стремена и отшвырнул седло. Но тут же спохватился — толку-то что? Где человеку, хоть и не стреноженному, за конями угнаться? А кобылицы подняли хвосты трубой да затрусили мелкой рысью, не трудясь перейти на галоп. Весь луг огласился насмешливым ржаньем. Вскоре оно стихнет вдалеке.

Он вынул тряпицу с едой, развернул ее. Взял краюху ржаного хлеба и, держа его на вытянутой руке, двинулся за табуном. Лошади смотрели, пока не подошел он совсем близко, и тогда бросились врассыпную.

Иван еще раз попробовал их подманить — не вышло. Он весь дрожал от ненависти и страха перед тем, что ждет его на исходе дня. Времени оставалось мало, и он чувствовал себя приговоренным, который слышит, как за стенами его узилища плотники сбивают помост для виселицы. Безумные надежды проносились в голове: что, ежели обежать луг с другой стороны и врасплох их захватить? Или же добраться своим ходом до Огненной реки, воздвигнуть мост с помощью Кощеевой плетки и поминай как звали? Иль, может, проползти украдкой в избушку на поляне да и пришибить Бабу-Ягу, покамест она его не пришибла?

А не лучше ль сразу луну с неба достать?

Иван выбросил хлеб и опрометью кинулся к своей низкорослой кобылке. Та шарахнулась в сторону, он едва не столкнулся с подоспевшим жеребцом и снова оземь грянулся. Кобылица же треклятая остановилась и как ни в чем не бывало смякала ржаную краюху. Потом втоптала крохи в землю и с достоинством удалилась.

Иван уткнулся лицом в общипанную траву. От усталости не чувствовал он уже ни гнева, ни страха. А вот голод давал себя знать. Про вчерашние хлеб и кашу он успел позабыть, и до боли жаль было краюхи, съеденной кобылою. Творог и кумыс остались где-то далеко на лугу: ежели и отыщет, они уж вряд ли пригодятся. Ничего теперь не ждет его впереди, кроме сознания, что все труды пропали даром и не видать ему вовек своей Марьи Моревны. Бессильные слезы выступили на глазах его. Смахнул он их и закрыл глаза, моля Бога лишь о том, чтоб Яга его не будила, когда пожалует за его головою.

Царь Александр до скрежета зубовного трудился над сводом хорловских законов, когда отворилась дверь и вбежал Дмитрий Васильевич. Царь от неожиданности выронил перо и заляпал плоды двухчасовых трудов своих, но это был пустяк по сравнению с тем, что предстало очам его...

Главный управитель — да бегом!

— Дмитрий Василич, ты, часом, не захворал? — Более Александру Андреевичу ничего в голову не пришло, правда, как сорвалось это у него с языка, тотчас он понял, что слово — не воробей.

Стрельцин лишь головой потряс — ему было не до царевых глупостей. В руках он держал письмо — скомканный, заляпанный пергаментный свиток, такой и главному управителю в руки брать зазорно, не то что царю подносить. Как сие случилось, что Стрельцин достоинство свое уронил, — царь хорловский и догадки строить боялся. Потому налил он вина в кубок и протянул главному управителю, заметив при этом, что руки его предательски дрожат.

— Царевича нашего едва не убили! — выпалил Дмитрий Васильевич.

Царь Александр ухватился за слово «едва», ровно утопающий за соломинку, страшась в душе, как бы соломинка та не промокла да на дно не пошла.

— Так он жив? — выдавил из себя царь. — Ранен, что ль?.. Кто посмел?

Стрельцин отложил мятое письмо, взял предложенный кубок и осушил его залпом.

— Жив, царь-надежа. Жив-здоров. А кто посмел — не знаю, могу лишь гадать... Кому смерть наследника хорловского выгодна?

Округлившимися от страха глазами глядел царь на главного своего советника. Потом сорвался с места, распахнул дверь и кликнул гвардии капитана Акимова.

Иван пробудился, когда уж вечерело. Кафтан его промок от росы. Солнце меркло на небосводе, но голова его покуда оставалась на плечах. Провел он руками от шеи до макушки, дабы удостовериться, и нашел еще кое-что, окромя шапки. Что-то маленькое, мохнатое переползло на его руку, задержалось на подаренном Марьей Моревною обручальном кольце и облюбовало себе место на ногте безымянного пальца. Он догадывался, что это могло быть, и не ошибся. Матка-пчела ухватилась за палец и взирала на него глазищами, занимавшими полголовы.

— Здравствуй, Иван-царевич, — прожужжала она тем самым голоском, что захватил Ивана врасплох на дереве. — Я ль не говорила, что еще пригожжжуся?

Он был еще спросонья, иначе не сорвались бы с уст неразумные слова:

— Да чем ты можешь мне...