Иван-Царевич - Питер Морвуд

Иван подскочил на месте и обеими руками за саблю ухватился. И тут заметил, что избушка на длинных чешуйчатых ногах невиданно огромной курицы стоит уже не посередь поляны, а подле забора. Бывало, посмеивался он над бабкиными сказками — и кому взбредет поставить избу на столь хлипкие ноги! Но в этих ничего смешного нету: они, пожалуй, выше человека верхами, и шпоры и когти на них, что остро заточенные косы.

Баба-Яга стояла в дверях, держа за волосы чью-то отрубленную голову.

— За конями приходят, — объяснила она Ивану. — Кто и работает, да из рук вон плохо. А больше крадут, но тож не умеют. И тем и другим одна дорога — на кол!.. Вира!

Избушка приподнялась на цыпочки, и Баба-Яга насадила голову на кость с таким хрустом, будто кто яблоко ногой раздавил. Иван-царевич не удержался вздрогнул.

— Майна! — приказала Баба-Яга.

Избушка опускалась все ниже, ниже, покудова не стала обыкновенной избою. Баба-Яга же проскрипела, любуясь делом рук своих:

— Хорош, ох, хорош! — И, глянув на Ивана, добавила: — А ты еще краше.

Чего никак не скажешь про нее самое. Одежа на ней была крестьянская, да и к дверному косяку прислонилась, совсем как деревенская кумушка, но на вид страшней всякого кошмара.

Взлохмаченные космы белы как снег, но не тот, что едва выпал, а тот, что полежал с неделю на главной улице. И как людей на улице той видимо-невидимо, так и вшей у Бабы-Яги в волосах. Вся косая, кривая, горбатая, а дух от нее идет пуще, чем от забора. Нос крючком изогнулся до безгубого рта, искривленного усмешкою.

— Да ты, пожалуй, краше всех. — Она протянула костлявую руку и потрепала Ивана по щеке. — Сахарный мой!

Обнажившиеся зубы серо-стального цвета местами проржавели — видать, и впрямь из железа Ивану не хотелось думать о том, откуда взялась на зубах ржавчина, — да и чего тут думать: железо солью разъедаемо, а соли в человечьей крови да в мясе предостаточно.

— Ну, что привело столь лакомый кусочек в убогое мое жилище?

Иван собрал в кулак всю остатнюю храбрость.

— Да вот... пришел коня заработать.

— Неужто? — удивилась Баба-Яга. — Тогда с утрева и начнешь пасти, ноне уж поздно. Ночевать на конюшне будешь, заодно и с лошадьми пообвыкнешься. Но вижу я... да и слышу, сказать по чести, что неохота тебе на голодный желудок спать ложиться.

Иван зарделся, а Баба-Яга повернулась и взошла в избу. Он боролся с желаньем бежать отсюда прочь, когда она появилась на пороге с чугунком и мискою в руках. В чугунке была дымящаяся каша, а в миске мясо и черный хлеб.

— Ешь и ложись почивать. Да не бойся, ничего с тобой не сделается, покуда не оплошаешь.

Иван поглядел на еду и рассыпался в благодарностях, будто она ему царский ужин предлагала.

— Не благодари, — засмеялась Баба-Яга. — Я боле для себя стараюсь — мне постное мясо не по вкусу.

Она снова скрылась в избушке и дверь затворила.

А он пошел к длинному низкому сараю на другом краю поляны. Там разместился табун прекрасных кобылиц, и все поглядели на него с любопытством, ежели лошадь способна его выразить. Иван-царевич тоже их обсмотрел, прикидывая, какую выбрать. Потом уселся на пол и за еду принялся.

Хлеб оказался свежий, душистый — сглонул и не заметил как. Мясо хорошо прожарено и пахнет вкусно, но, памятуя о частоколе вокруг избушки, он и без предостережения матки-пчелы не стал бы его трогать. Выкопал ямку в углу конюшни да и ссыпал туда все без остатку. Прежде чем на покой отправиться, угостился как следует кашею, а после долго лежал, глядя в темноту, и содрогался при мысли о том, что сулит ему грядущий день.

Глава 9

ПРО ТО, КАК ИВАН-ЦАРЕВИЧ ПАС ТАБУН БАБЫ-ЯГИ В КРАЮ, ЧТО ЗА ОГНЕННОЙ РЕКОЮ.

Кощей Бессмертный желал смерти.

Нет, то не было истинное желание, как у тех, кто дошел до последнего краю, однако, упившись вдрызг в компании Марьи Моревны, наутро проснулся чернокнижник с такой гудящей башкою, будто сам Илья-Пророк раскатывал в ней на огненной своей колеснице. В желудке тоже круговерть поднялась, а изо рта шел такой дух, словно расположилась там лагерем орда татарская. Да, думал он, уж лучше смерть, чем эдак, у покойников по крайности похмелья не бывает. Все утро прособирался ехать по своим делам, да так и не нашел в себе сил с постели подняться. Даже ставней не отворил, дабы лучи солнца не прожгли новых дыр в пылающем черепе.

Марья Моревна только усугубила его хворь, ибо вместо того, чтобы ползать, как он, на карачках, светла и весела поднялася. Да еще и распевать вздумала.

Она и впрямь Прекраснейшая из Царевен всея Руси, но не всегда красота лица сочетается с красотою голоса. Может, от рожденья и было у ней красивое сопрано, однако никто не обучил ее, как убрать из голоса стальные ноты, а то, что приходилось ей отдавать приказы своему войску, перекрикивая грохот битвы, не добавило ему сладкозвучия. И все ж пела она знатно: где уменья недоставало, возмещала громкостью.

Поначалу голос тот доносился из саду, где решила она прогуляться, ворон пораспугать. И то спасибо, что ветер подхватывал да уносил прочь песню ее.

Но вот услыхал Кощей, как хлопнула она одной дверью, другой, шествуя к себе в покои, и от каждого удара (на крепость рук Марье Моревне жаловаться не приходилось) он за голову хватался.

А запершись вновь в башне своей, не перестала она петь, и к тому приплясывать начала, так стуча каблуками красных сапожек по изразцовым полам, что эхо во всех закутках отдавалося.

Стеная, перекатился Кощей на скорбный свой живот и навалил поверх головы груду подушек.

Иван-царевич проснулся задолго до Бабы-Яги. Невзирая на ее заверенья в том, что ничего с ним не сделается, покамест не оплошает, ему как-то не спалось в таком соседстве. Вцепившись в рукоять сабли, провел он беспокойную ночь и усвоил еще одну истину, в старых сказках не упомянутую. Их герои всегда спали богатырским сном и пробуждались бодрыми, а он мало что разбитым встал, но и мозоли стер на ладони. Сел Иван на соломенной своей подстилке, растирая занемевшие руки и чувствуя, как весь табун Бабы-Яги с насмешкою на него уставился.

Он мигом вспомнил о Кощеевой плетке: помимо своих волшебных свойств, она и сама по себе хороша. Кобылы, словно угадав его мысли, зубы оскалили, то ли в издевку, то ли чтоб показать, что зубы их желтые, как у всего рода лошадиного, гораздо острей и клыкастей, чем у прочих.

Посмотрел Иван на те зубы, и хоть они были не из железа, как в мышеловке, что служила Бабе-Яге заместо рта, а все ж наводили на мысль, что кобылицы эти питаются не одной травою да сеном. Неужто кони-людоеды не только в былинах встречаются? Таких пасти, пожалуй, потрудней будет, чем он рассчитывал, хорошо, что у него в придачу к плетке есть еще и сабля.