Иван-Царевич - Питер Морвуд

Ежели бы сейчас надобно было что-нибудь запалить, искр, что из глаз Бабы-Яги посыпалися, вполне б на то хватило. Во взгляде ее прочел себе Иван самую страшную кару.

- Коль у нас на пословицы дело пошло, так есть еще одна: в собачьей своре лай не лай, а хвост поджимай.

- Поджимай не поджимай, ты ко мне едва ль подобреешь. Уж лучше я стану выть да клыки показывать.

- Погоди, Иван-царевич, скоро взвоешь,- пригрозила Баба-Яга, скрежеща железными зубами.- Истинно говорю, взвоешь!

- Ну будет! - В голосе Ивана не осталось и намека на почтительность. Он гордо подбоченился, как подобает царскому сыну перед простой мужичкою.Говори, какого коня взять.

- Выбирай сам.- Она указала на кобылиц, что, навострив уши, следили за обменом любезностями.- Мои условья просты, так просты, что и тебе труда не составит их запомнить. Табунщиком тебе служить не круглый год, а всего три дни. И кажный день на закате весь табун должен быть на конюшне. Весь, до последней клячонки. Иначе тебе головы не сносить, а мне будет чем на ужин полакомиться.

Ивану этого можно было не повторять, он уж видел, каким частоколом обнесено ее подворье. Правда, слово - еще не дело, но отчего-то - оттого ль, что во взгляде Бабы-Яги надежда сверкнула, иль оттого, что изо рта слюнки потекли,- холод пробежал у него по спине, а внутри все узлом завязалося.

Выбрал он себе кобылицу посмирней (жеребец-то в табуне всего один был), хотя царскому сыну и положено на самом резвом ездить. Верховой езде, как и военному делу, обучал его гвардии капитан Акимов, у которого отец был из донских казаков, а мать из кубанских - прямо скажем, в аду закаленный союз, ведь казаки никого с таким рвением не воюют, как друг дружку.

Иван от родителей знал, что Петр Михайлович Акимов с пеленок усвоил правила борьбы за выживанье - дома-то беспрестанная война шла. А ездить в седле выучили его другие родичи, не столь воинственные. Известно, что казак может на всем скакать, что о четырех ногах, но также ведает он, каких коней лучше остерегаться. Среди таковых надобно числить и единственного жеребца в табуне, главного над кобылами. Не раз предупреждал Ивана Акимов, что с жеребцами вообще хлопот не оберешься, а единственный жеребец Бабы-Яги на вид хоть и умен, сразу видать, норовист. Потому на сей случай кобыла верней будет.

На стене конюшни были во множестве развешаны седла, сбруя да плетки. Иван выбрал самую крепкую сбрую, ведь и от тихой кобылы из табуна Бабы-Яги хорошего ждать не приходится. А плетку брать не стал: ни одна из тех плеток с нагайкой Кощея поспорить не могла.

К его удивленью, выбранная им кобыла безропотно приняла и сбрую, и удила, и седло тяжелое. Иван остался ею доволен, хоть этого и не показывал. Было у него подозрение, что, ежели и упасет он весь табун в теченье трех дней, Баба-Яга все одно так просто его не выпустит, непременно пакость какую измыслит.

Более всего надеялся он на плетку, в которую намертво впитался запах крови коня Кощеева. Поди, эти кобылицы тоже ее отведали. Коли чернокнижник своего коня сечет нещадно, что о чужих говорить?

Стиснул Иван коленями крутые бока откормленной кобылицы, выпростал плеть из-за пояса и глянул сверху вниз на старуху.

- На каком выгоне пасти прикажешь?

- На дальнем лугу,- отвечала Баба-Яга.- Езжай тропкой до другой поляны, за ней тот луг и есть.- Она распахнула двери конюшни, и табун с громким ржанием высыпал на волю.- Помни, Иван-царевич, мое предостереженье. Ежели хоть одну потеряешь, быть твоей голове украшеньем моего садика.

Иван не озаботился ответить: занят был тем, что пересчитывал коней, коих надобно устеречь. Те резвились вкруг конюшни, и забора, и самой избушки на курьих ножках. Насчитал он не более двух десятков. С его кобылой двадцать одна. Сжав Кощееву плетку, он про себя решил, что дело трудное, но выполнимое.

- Держи.- Баба-Яга сунула ему в руки что-то завернутое в тряпицу.- Это тебе еда на весь день.

Иван взял сверток с некоторым сомнением: навряд ли Баба-Яга чересчур расщедрилась, но разворачивать при ней не посмел, и она сама доложила:

- Тут хлеб, творог и кумысу бутыль. Коли с татарами пировал, то знаешь, каков он на вкус. Самое что ни на есть питье для табунщика... Мяса я не поклала, раз ты им брезгуешь. Да и запас у меня весь вышел, а как пополню, тебе уж не придется его отведать.

Иван понял намек и так глянул на нее с седла, что для этакого взгляда низкорослая кобылка, пожалуй, не подходила. Чтоб так смотреть, богатырский конь надобен, да шелом с забралом, да тяжелая палица в руке, вот тогда б он сумел хорошенько проучить ее за подобные насмешки.

А теперь просто глаза прикрыл, дабы гнев свой остудить.

- Вижу, как злобствуешь, Иван-царевич, энта вражда навеки промеж нас останется.

В ответ он осенил себя крестом и услыхал змеиное шипенье да скрежет железный - Баба-Яга зубы точит.

Он не улыбнулся маленькой своей победе, улыбки теперь не к месту. Крестное знаменье - знак торжества света над тьмою, но Ивановой заслуги в том нету. Еще полсотни лет тому, во времена Господина Великого Новгорода, он растопырил бы пятерню символом солнца, присущим Стрибогу, богу неба всевидящего, и Дажьбогу, богу солнца, и Сварожичу, богу земного огня, а коли достало б смелости, так и нацеленное копье бы изобразил в память о грозном Перуне, покровителе дружины киевской. А лет триста вспять, среди предков своих викингов, показал бы молот рыжебородого Тора-громовержца иль глаз один прикрыл, восславляя мудрого Одина, повелителя славы бранной, чьи муки во имя блага людского длились не три дня, а девять и не уступали по тяжести испытаниям самого Иисуса Христа.

Иван содрогнулся от непрошеных мыслей. Куда лежит мой путь после смерти? думал он. В рай ли, к Иисусу, иль в заоблачные выси, иль в чертоги древних богов? Как всякого смертного, загробная жизнь страшила Ивана, однако блаженство или муки, рай или ад ожидают его там, никакой вечности ему не надобно без Марьи Моревны. И накатила на него вдали от милой да вблизи от угрозы смертной извечная русская тоска, от коей одно спасенье - водка.

Марья Моревна остановилась у жбана с водой, потерла виски, выпила один за другим три ковша воды. Вовсе не была она столь весела и беззаботна, как полагал Кощей, но скорей умерла бы со стыда, чем призналась в этом. Аметисты, что носила она на себе и опустила в чарку, произнеся над ними необходимые заклинанья, сделали свое дело (все же не так худо пришлось, как болезному чернокнижнику), но более всего благодарить надобно свою природную сметливость да ловкие руки, пролившие добрую толику питья.

Благополучно спровадив Ивана за Огненную реку к Бабе-Яге, Марья Моревна то и знай прикладывалась к чистой водице. За краткое время умудрилась вывести из себя выпитую накануне отраву. Она сознавала, что люди ее пьют лишь для того, чтоб нагнать туману в голову да отрешиться от горьких мыслей. Опорожнив довольно ковшей, она заставила себя поесть, хотя вся суть ее бунтовала против этого. Будучи предводительницей войска великого, Марья Моревна хорошо усвоила простое искусство себя соблюдать: первое - вода, второе - еда, третье - сон. Потому легла она в постель, гоня прочь тревогу за Ивана - тревогой делу не поможешь,- и крепко заснула.