Иван-Царевич - Питер Морвуд

Как ни напрягал он слух, даже отдаленно не достигали ушей его ни гомон птичий, ни вой волчий, ни назойливое жужжанье пчел среди цветов. Обретенная было уверенность начала понемногу отступать, и на смену ей вползал в душу липкий страх. Ежели ошибся он и не всегда на свете за добро добром воздается, значит, в этой гробовой тишине и впрямь до могилы недалече.

Правда, в его случае и на могилу уповать не приходится - только на шест частокола.

Предаваясь печали, сидел Иван на пне у края луга и смотрел на розовеющее закатное небо так пристально, как глядят на острие разящего меча. Пробовал соснуть на солнышке, но вчерашней усталости как не бывало, и в томительной надежде на спасенье сон к нему не шел.

Когда солнце готово было скатиться за верхушки дерев и протянуть к нему длинные пальцы вечерних теней, очнулся он от тревожной дремы в полном одиночестве. Ни птиц, ни зверей, ни пчел и уж конечно ни кобылиц, коих пора вести в конюшню на поляне. Тогда-то и решил он дорого продать Бабе-Яге свою голову. Облюбовал себе местечко поближе к деревьям, так чтобы нельзя было захватить его с тылу, достал из поясного мешка оселок и принялся точить саблю в ожидании того, что Бог ему пошлет.

Солнце неумолимо продолжало свой путь к горизонту, а он все натачивал оружие. Сабля и без того была остра, а теперь серебром сверкала в закатных лучах - бриться можно. Да чего там бриться! Северный ветер можно середь зимы разогнать, снега, им нанесенные, растопить. Но разрубит ли она Бабу-Ягу - вот вопрос. Впрочем, судя по небесному багрянцу, ответ себя ждать не заставит.

И вдруг зашелестели крылышки по вечерней прохладе, и маленькие коготки вцепились в Иваново запястье, царапая кожу... Она, коричневая птичка с желтым хохолком, похожим на царский венец! Вертит головкой туда-сюда, глядя на него глазками-бусинками.

- Иван-царевич! - Птичка слегка поклонилась ему.- Я ль не обещалась тебе помочь, когда менее всего ожидать будешь?

Иван так шумно выдохнул, что едва не сдул птичку.

- Верно, благороднейшая из пернатых. Я теперь одного жду: когда Баба-Яга за моей башкой пожалует. Раз уж ты собралась мне помочь, не могла ль это пораньше сделать?

- Нет, не могла. Ежели б мое войско днем загнало кобылиц на конюшню, Баба-Яга опять бы свой табун пастись послала, а тебя - его стеречь. Я обязана тебе лишь одною услугою. Да не забудь: еще день впереди. Али хочешь назавтра без помощи остаться и забор Бабы-Яги головой своей украсить?

- Ox! - вымолвил Иван, сообразив, что здесь все рассчитано, как на поле битвы, что помощь к нему приходит не раньше и не позже, чем потребно.Благодарствую, прости меня, дурака!

С плеч будто ноша огромная свалилась. Теперь уж он был уверен, что завтра защитит его могучая лапа серой волчицы.

Птичка глядела на него неотрывно, словно читая мысли и не одобряя их. Вот так же в далеком прошлом глядели на него иной раз батюшка и главный управитель Стрельцин. Потом птица тряхнула крылышками, взлетела и повисла в воздухе, точно маленький коршун.

- На помощь надейся, а сам не плошай,- заметила она не без яду.- Ты не первый, кто тщился одолеть Бабу-Ягу единой верой в правоту своего дела. А вишь, как неладно у них вышло. Так что, ежели любишь свою Марью Моревну, ступай скорей в избушку на курьих ножках, держи ухо востро, а нос-то особливо не задирай.

Птичка покружила над ним и улетела. Может, и обманул Ивана слух, но почудилось ему, что она смеется.

Зато Баба-Яга о смехе и не помышляла. Когда с тропинки лесной донеслась до него отборная брань, он остановился и по совету птички навострил уши. Кобылицы вняли наказу Бабы-Яги и кинулись в озеро, что за лесом, но там настигли их не пчелы, а туча птиц. Как глубоко ни ныряли они, не удалось им увернуться от острых твердых клювов. Уйдут под воду, выплывут воздуху глотнуть, а клювы тут как тут. В конце концов оказались лошади перед выбором: плыть, покуда глаза им не выклюют, пойти на дно иль домой бежать. Ясное дело, они выбрали третье. Позабавился Иван от души, но на подступах к поляне усмешку спрятал. Перед тем как войти в конюшню, еще помешкал, чтобы послушать, какой наказ даст

Баба-Яга своему табуну на завтра.

- Вижу, вижу,- бушевала она,- пчелы вас покусали, птицы поклевали, одного не вижу, отчего вы домой воротились раньше положенного. Когда пчелы вас жалили, надо было к озеру бечь, а от птиц в чаще спасаться. Так вот, завтрева чтоб ни на луг ни ногой, ни на озеро! В лесу хоронитесь, и чтоб до заката духу вашего тут не было! Мне нужна голова Ивана-царевича, и я ее заполучу, не сойти мне с этого места! Уж он мне за все заплатит, окаянный! - Баба-Яга так раскипятилась, что перешла на визг - аж на лугу слыхать.

Ивана посмешила ярость ее бессильная, ведь в лесной чаще кобылы аккурат на волков и напорются. Однако на последних словах Бабы-Яги улыбка Иванова скисла. Лишь теперь понял он, что имела в виду птичка, говоря, что Бабу-Ягу не так-то легко провести, у ней у самой уловок на всех заготовлено. Иван перевел дух, силясь казаться спокойней, чем был, и заглянул в дверь конюшни.

Перво-наперво на глаза ему попались лошади - во что же они превратились, сердешные! Прежнего величия как не бывало. От вчерашних укусов опухли все, а нынешние так головы и морды обезобразили, ровно в ежевичных зарослях их вываляли. Да и Баба-Яга не лучше - от злобы сизая стала, космы дыбом торчат. Иван, не замечая перемен к худшему в ее внешности и той жгучей ненависти, что она выплеснула на него из налитых кровью глаз, почтительно ей поклонился.

- Здорово, бабушка Яга. Как видишь, все лошади твои в стойлах, а мне до желанной награды всего денек остался.

Баба-Яга благоразумно промолчала, только зубы стиснула, и в темноте конюшни искры из них полетели. Пронеслась она мимо него, дверью громыхнула, но обошлась без единого проклятия. И на том спасибо, потому как знал Иван, что уж ежели зачнет она ругаться, так на этом не остановится. То ли еще завтра будет.

Кобылы не спускали с него глаз, когда он сел на перевернутое ведро, чтоб съесть обычный свой ужин - хлеб да творог. Краем глаза Иван подметил, что глядят они уже без вчерашней ненависти, в глазах появилось нечто похожее на уважение. Таким взглядом, бывало, одаривали кони гвардии капитана Акимова, как обучит он норовистого малолетка под седлом ходить. Такой взгляд появляется у коня, когда устал он бороться с неизбежностью и решил, что покориться хозяину все ж будет верней. Вот так теперь глядели на него кобылицы Бабы-Яги. Иван бы остерегся поворачиваться к ним спиною, особливо к жеребцу, но возьмись он пасти их не три дня, а более, вестимо, на исходе четвертого станут они покорны, как овечки.

А может, напротив, рассвирепеют да втопчут его в луговую траву - места мокрого не останется. Ну нет, трех дней с него за глаза хватит. Доел Иван ужин, напился водицы и лег почивать. Лошади его зауважали, чего не скажешь о хозяйке их, потому на всяк случай саблю он из рук не выпускал.