Иван-Царевич - Питер Морвуд

Челюсть у него так и отвисла.

Перед ним через всю Огненную реку протянулся огромный каменный мост с высокими перилами. С первым взмахом плетки он едва покачивался в воздухе, но остальные два укрепили его намертво. Иван-царевич откашлялся, думая, что бы такое сказать, потом решил ничего не говорить. Бурка опять ушами повел, чем выразил больше, нежели смог бы Иван словами.

- Согласен с тобой, друг сердешный,- усмехнулся царевич.

Хотя мост по виду весьма прочен и запросто выдержит конного и пешего, Иван не отважился на коня садиться, а повел Бурку за собой. Верхами, не дай Бог, еще сверзишься туда, откуда никому нет возврата. Шел медленно, сторожко и обрадовался, как достиг противоположного берега.

Там он переложил в левую руку плеть Кощееву и взмахнул ею трижды. Мост пропал, как и не бывало. Иван уже скрутил было плеть да хотел засунуть ее за кушак, но вдруг нахмурился. Переложил плеть в правую руку и махнул один раз для пробы. Неясные очертанья начали средь огня проглядывать. Вон он, мост, и вроде нерушимо стоит - как бы проверить? Иван пошарил вокруг себя глазами в поисках камушка иль ветки, но ничего не увидал, кроме вездесущего пепла. Тогда порылся он в котомке и вытащил зачерствелую краюху ржаного хлеба. Убедившись, что еды ему хватит на остатний путь, Иван швырнул краюху на середину моста.

Она подпрыгнула, да так и осталась там лежать. Такого царевич не ожидал. С сомнением покосился он на плетку, потом вновь на краюху, и тут с уст его сорвалось проклятье: хлеб сквозь камень провалился и полетел в огонь. В реке он заметил лишь небольшую желтую вспышку. Интересно, какая вспышка полыхнула бы, провались туда он вместе с конем. Поди, не много больше. Свое открытие приберег он про запас, а теперь запихнул поглубже плеть за пояс и медленно поехал прочь от реки, держа все время на восток.

Едва отъехал маленько, все кругом опять переменилось. Пепел уступил наконец место траве, и мир снова оделся в зелень. Но степью тут и не пахло: вдоль дороги росли густые кусты да деревья. И какие деревья!.. Береза и сосна, липа и клен - все вперемежку. Хоть не до того было Ивану, однако ж такое смешенье растительности его озадачило. Он то и дело придерживал коня, чтобы полюбоваться лесом после унылого степного однообразия и выжженной пустыни, прислушаться к нежному перешептыванью листвы и хвои, подышать ароматом смолы и терпкой живицы. Воистину живительное зрелище, особливо после Кощеева терема с его смертным духом и огромных просторов, покрытых пеплом, на коих вовек ничего не родится. Предаваясь приятным думам о жареве, что приготовит себе из сушеного мяса, лежащего в котомке, Иван выбросил обе ноги из стремени и полуобернулся, чтоб соскочить вниз.

Но тут Бурка испуганно шарахнулся, и он - брык на землю. Хорошо, не ушибся - упал на мягкий мох и кучи сосновых игл, скопившихся под деревьями за многие зимы. На этой упругой подстилке Иван подпрыгнул, как на жесткой перине, и только тогда понял, что так испугало Бурку, который не шарахался ни от Кощея Бессмертного, ни от Огненной реки. Для коня вылезший из кустов бурый медведь угроза пострашнее.

Огромный зверь двинулся на них, а Бурка галопом понесся прочь, преследуемый по пятам голодным мишкой. Иван голосил им вслед в надежде напугать медведя иль поворотить коня, да все без толку. Топот копыт и треск примятых кустов стихли вдали, и царевич остался наедине с шорохами лесными... да урчаньем в пустом брюхе, что, как и у медведя, проснулось в предвкушенье пищи. Но теперь то были мечты, столь же пустые, как и само брюхо, ведь конь умчался вместе с Ивановым луком, и колчаном, и одеялом, и, конечно, котомкой с запасами снеди и воды.

Из всего имущества остались ему только сабля да Кощеева плетка, а с ними и не поохотишься толком. Кряхтя и бурча себе под нос, Иван поднялся на ноги, стряхнул с одежи сосновые иголки и поплелся на восток.

Воду он отыскал без труда: родников было в лесу великое множество, но голод водой не утолить, особливо ежели день к вечеру клонится. Раз нет у него орудий для охоты, решил он пробавляться растительной пищей. Но легко сказать, труднее сделать. Горько сетуя на измену коня, припоминал он жития былинных героев. Те с легкостью кормились травами, плодами да кореньями, а ему, как на грех, ничего съедобного не попадалось: ягоды отошли, плоды не поспели, а те, что поспели, съедены лесным зверьем да птицею, коли они тут водятся.

Лес переходил в глухую чащобу, все меньше встречалось дубов да берез, все больше сосен да елей. А хвойный лес - не смешанный, тут все иглами усеяно, вот на земле ничего и не растет, нечем утробу набить. Иной раз на поваленных стволах встречались грибы, но все больше перезрелые, водянистые, на них и глядеть-то не хотелось, не то что есть. Как стемнело, он, памятуя про медведя, забрался на дерево, умостился, как мог, в развилке ветвей - тут никакой хищник его не достанет. Жестко, неудобно, зато надежно, как-нибудь уж дотянет до утра. Помолясь Богу о том, чтоб медведь иль кабан, коих в избытке в лесах русских, не догадались потрясти ствол да подрыть корни, натянул он повыше меховой воротник, нахлобучил поглубже шапку и забылся беспокойным сном.

Проснулся Иван-царевич с двумя тяжелыми думами: первая - что никогда еще не бывал столь голоден, и вторая - что спинной хребет его так скрючился, будто шея с крестцом соединилася. Втрое больше времени ему потребовалось, чтоб освободиться от цепких древесных объятий, нежели чтобы в них попасть. Выругался б, да устал сто раз одно и то же твердить. К тому ж и выспался он куда как худо.

Напился Иван водицы из ближнего ручья - от студеной воды в зубах заныло,ополоснул рот, лицо, руки, покуда сон с себя не согнал. Мысль о ягодах, да орехах, да кореньях, коими заманивают легковерных бабкины сказки, его покинула. В таком густом лесу, поди-ка, другая еда найдется, а сабля, слава Богу, при нем, чтоб ее добыть. Ну добудет, а после?.. Татары, как известно, едят сырое мясо, рубят его мелко-мелко, сдабривают разными пряностями, да соленьями, да яйцами... И тут, услыхав хлопанье крыльев, он задрал голову.

Говорят, сырые яйца полезны для здоровья. Кто пробовал, тому видней... Другие, напротив, уверяют, что яйца надобно непременно варить иль жарить, не то и захворать недолго. Но не было у него ни огнива, ни посуды, ни времени для стряпни. А желудок тем не менее заявлял свои требования столь чувствительно, что Иван готов был послать к черту здравый смысл, коли тот встал между ним и утоленьем голода. Сбросив толстый кафтан и саблю с перевязью, полез он опять на дерево.

Перед глазами взметнулся вихрь - то потревоженная птица вылетела из гнезда, хлопая крыльями, нацелив клюв и гортанно крича. Иван чуть прикрыл глаза от перьев, сыплющихся на голову, и полез дальше. Он уже видел в прищуре гнездо, что прилепилось меж двух ветвей, точь-в-точь как сам он прошлой ночью, и даже мнилось ему, что видит он недовысиженные яйца. Подбираясь к гнезду, мечтал об одном: чтоб не были те яйца готовы проклюнуться. Может, древние римляне и ели множество странных кушаний, но ему завтрак из нерожденных птенцов не по вкусу.