Взрыв. Прошлое. Настоящее. Будущее. - Андреа Рэй

Не знаю, как долго это длится, но после десяти или двенадцати хаубердов, я чувствую, что очередной удар дается мне с трудом, и бросаю взгляд на Силен. Ей, похоже, еще хуже, ведь она использует гораздо больше энергии, чем я, и долго контролировать шторм не сможет. Она уже не так расслабленна, как раньше, а волосы хлещут по щекам и ее, и, кажется, глаза потухли.

Я кричу ей, пытаясь сказать, чтобы она перестала, но мой голос тонет в царящем вокруг шуме. Когда мой взгляд цепляется за небольшой зеленый шар, упавший на землю прямо под Силен, я узнаю его, но уже слишком поздно: зеленый туман застилает глаза и исчезает, а Силен кричит и падает на траву.

Стоит Силен коснуться земли, как шторм прекращается, а ветер мгновенно стихает. Обессиленная, я тоже падаю набок и закрываю глаза. Практически потеряв контакт с реальностью, я слышу голоса, доносящиеся словно через толщу воды.

– Я справлюсь. Она жива?

– Ненадолго.

Я не могу пошевелиться, не могу даже открыть глаза. Удаляющийся гул хаубердов – последнее, что я слышу.

Глава 2

Когда я открываю глаза, за окном уже темно, а кто-то перенес меня в дом и положил на диван в кабинете Элис. Усталости я не ощущаю, поэтому решаю найти кого-нибудь. Обхожу комнаты первого этажа, громко окликая Элис, но безрезультатно, и, подойдя к подножью лестницы, без особой надежды снова зову ее, но, не услышав ответа, направляюсь к двери.

Выйдя на улицу, чувствую, как легкий ветерок, играя моими волосами, холодит щеки, и, подняв голову, вижу полукруг луны. Красиво, даже немного обидно, что луну теперь редко видно, ведь обычно она скрыта облаками. Оглянувшись вокруг, я замечаю свет костров, слышу тихий гул голосов и направляюсь туда.

Хоть людей и много, все они говорят полушепотом и переходят от одного костра к другому, со свечами в руках, отбрасывающими причудливые тени на заплаканные лица. В памяти слишком живо всплывают похороны, в которых мне пришлось участвовать, но прежде, чем я успеваю сбежать, меня замечает Элис. Она идет мне навстречу и мне ничего не остается, кроме как позволить ей подойти. Всего одного вопроса хватает, чтобы Элис мне все рассказала: во время атаки были убиты пятеро, еще тринадцать человек забрали с собой вэрумы. Правда, оплакивают сегодня всех, и убитых, и пленных. Это не укладывается у меня в голове, но накатившая тошнота не дает мыслить ясно.

Закончив, Элис приглашает меня принять участие в церемонии. Пока я пытаюсь сообразить, как бы повежливее отказаться, к нам подходит девочка лет семи и передает Элис записку. Прочитав ее, женщина хмурится и, повернувшись к девочке, говорит:

– Исла, будь добра, проводи Изабель.

Девчушка, слабо улыбнувшись, протягивает мне руку, и, как только я беру ее, Исла ведет меня к ближайшему костру. По пути девочка берет свечу в стакане и протягивает мне, а я замечаю, что паника понемногу заполняет собой все мои мысли, несмотря на то, что я как мантру повторяю про себя: «Нельзя, нельзя об этом думать». Я следую за ней, пытаясь унять тошноту и убеждая себя, что я почти не знала этих людей. Если на то пошло, то говорила я только с Силен.

Стоит нам подойти к костру, как Исла устраивается около женщины, наверное, своей матери, и предлагает мне сесть рядом. Я сажусь на бревно, а в голове молотом бьется: «Это не похороны твоих родителей!», но тщетно. Я отключаюсь от реальности.

Когда мне было девять, моих родителей убили. Мы с Джоном были в школе с самого утра, но я нехорошо себя чувствовала, и меня отпустили домой пораньше. Когда я зашла в дом, сквозь стеклянную дверь кухни я увидела, как какой-то мужчина держит мою мать. Только то, что он стоял боком к двери и не заметил меня, сосредоточившись на маме, спасло мне жизнь в те минуты.

Он был одним из донариумов Верума. Через дверь было плохо слышно, да и кровь стучала в ушах, но мама все время качала головой, наверное, повторяя, что ничего не знает, но он ей не поверил.

Я открыла дверь в ту же секунду, когда его рука превратилась в лезвие и он перерезал маме горло.

Я слышала собственный крик, даже не понимая, что кричу сама. Не знаю, как это получилось, но тогда я впервые убила. Окна разлетелись вдребезги, весь пол оказался покрыт стеклянной крошкой. Неконтролируемая волна оказалась очень сильной: я слышала, как ломались его кости, видела, как он открыл рот в беззвучном крике и как застыли его глаза. Он упал, а я в ту же секунду бросилась к маме.

Я пыталась ее поднять, но не смогла, обнимала ее, плакала, умоляя очнуться и сказать мне, что все будет хорошо. Умоляя не бросать меня.

Через несколько часов, по крайней мере, так утверждали висящие на стене часы с треснутым стеклом, я заставила себя отпустить маму и выйти из кухни. Как только мой мозг снова стал воспринимать происходящее, я точно знала, что не позволю Джону увидеть ее.

Я хотела выйти через переднюю дверь, но увидев дорожку из капель крови в коридоре, ведущему в гостиную, через которую нужно было пройти, я почувствовала, как глаза обжигают новые слезы.

Там был папа.

Я выбежала из черного входа и больше никогда туда не возвращалась.

Не помню, как добралась до школы, я нашла Джона, который сидел в классе с учительницей, которая ждала нашу маму, ведь Джон был еще маленьким и один ходить домой не мог. По-моему, я объяснила ей, что случилось, хотя и не уверена. Знаю лишь, что как-то я убедила ее отпустить нас.

Когда мы оказались у дяди Гордона, я сломалась. Я долго сидела и смотрела в одну точку, не реагируя на тетю Анабель, пытающуюся поговорить со мной и покормить меня. Ей удалось только уговорить меня переодеться и принять душ, после которого я снова села в угол. Я рассыпалась на части, мне было больно и плохо, но собирать себя мне было незачем: о Джоне теперь было кому позаботиться. Затем, плавно, я снова стала ходить, есть, спать, разговаривать. Прошло много месяцев, прежде чем тетя снова научила меня улыбаться, но я не стала прежней счастливой и жизнерадостной девочкой.

На похоронах родителей все было почти так же: костер, свечи, плач. Только людей было меньше и плакали все, кроме меня. Люди жалели меня, как будто я нуждалась в их жалости, как будто я вообще хоть в чем-то нуждалась, говорили, что это шок и я не могу поверить в происходящее. Еще как могла. Я ведь все видела своими собственными глазами, а потом убила убийцу своих родителей. Об этом я никому не сказала, кроме тети. Она была мне неродной, но я любила ее и доверяла ей. Помню, как она обнимала меня, успокаивала и ругалась с дядей, когда он кричал на меня или пытался за что-то наказать.

Я трясу головой, надеясь хоть как-то избавиться от этих воспоминаний, вот только обстановка этому явно не располагает, поэтому, чтобы отвлечься, я сосредотачиваюсь на людях вокруг костров, и пусть на многих лицах написаны скорбь и печаль, лишь некоторые действительно убиты горем.

Мы уже довольно долго сидим молча, когда у соседнего костра поднимается мужчина и говорит, что пора начать ритуал. Мать Ислы, видимо заметив, что я не знаю, что делать, тихим шепотом сообщает мне:

– Нужно подумать об одном из умерших и задуть свечу.

Я думаю о том, что не знаю никого из убитых, что и говорить, я даже не в курсе, как их зовут и звали, да и вообще не вижу смысла оплакивать живых. Поэтому я вспоминаю мамину улыбку и задуваю свечу.

После того, как все свечи задуты, люди начинают расходиться, но не успеваю я решить, куда мне пойти, как рядом появляется незнакомый мне паренек и просит следовать за ним.

Мы снова оказываемся в кабинете Элис, где помимо самой хозяйки и Сэма, оперевшись на стену, стоит парень с темной бородой. Элис представляет нас друг другу, но Итон просто смотрит в никуда.

Я, все еще ни черта не понимающая, вдобавок расстроенная похоронами, начинаю выходить из себя. Сколько можно? Мало того, что из расплывчатых объяснений Элис накануне в моей голове так ничего и не прояснилось, так она еще и вздумала знакомить меня с невыражающим интереса к происходящему парнем. Именно это почему-то и становиться для меня последней каплей, и я требую объяснений.

Элис, явно не ожидавшая такого хамства, на секунду замирает, а затем без сил падает в кресло. Да, я была груба, но чего она ожидала? Похоже, именно это и приходит ей в голову, и она быстро обрисовывает для меня ситуацию.

– Во-первых, мы на острове, во-вторых, он невидим, в-третьих, на остров напали впервые, а о потерях ты уже знаешь.

– Я не понимаю, почему мы не организовываем спасательную операцию.

К моему удивлению, эти слова произношу не я, а Сэм. Элис устало вздыхает и поворачивается к нему:

– Мы уже это обсуждали.

– Если уж на то пошло, я этого тоже не понимаю. Вы же, вроде как, спасаете мир. – скрестив руки на груди, произношу я.

– Я не собираюсь посылать людей на смерть. – хмуро отвечает Итон.