Время истинной ночи - Селия Фридман

Поморщившись, капитан решил не перечить, а затем отдал легкий поклон:

- Если такова ваша воля.

Дэмьен заподозрил, что вопреки напускному недовольству Рошка в глубине души обрадовался услышанному. И дело не в деньгах: подобный жест доброй воли служил добрым предзнаменованием.

- Его Превосходительство просит экипаж и пассажиров оставаться на борту, пока он вновь не выйдет на связь с вами, - объявил далее офицер. Он указывает, что в случае пренебрежения этой рекомендацией возникнут затруднения. И, кроме того, он просит вас поднять на мачте вот это.

Посланник передал капитану тяжелый свиток. Рошка с помощью боцмана развернул его.

Это был флаг - или, точнее, вымпел - с алой лентой внизу и с длинным черным языком, который наверняка закрутит даже самый легкий ветерок. Красную часть вымпела украшали несколько печатей, но слишком мелкие, чтобы их можно было прочитать на расстоянии. "Официальные печати, - подумал Дэмьен, - и наверняка свидетельствуют о том, что корабль взят под охрану".

- Что это такое? - поинтересовался капитан.

- Это предостережение другим кораблям не подходить к вам близко, пояснил офицер. - Большие корабли мы, как вы понимаете, можем отвадить и сами, но лодки, принадлежащие отдельным людям, иногда плывут куда им вздумается... Вот к ним-то и относится это предостережение.

- А если они все-таки подплывут и кому-нибудь удастся подняться на борт? - Дэмьен и сам удивился тому, что задал этот вопрос. - Как быть тогда?

- Они умрут, - невозмутимо ответил офицер. - Как умрут все, кому вздумается нарушить волю регента. Так что, сами понимаете, пусть они лучше увидят предостерегающий вымпел. Не так ли?

И не сказав более ни слова, он поклонился на прощание и отправился в обратный путь. На этот раз с трапом у него не возникло никаких затруднений, потому что обе руки были свободны.

На мгновение над палубой повисла тишина, тяжелая и гнетущая. Каждый невольно призадумался над тем, что же это за страна, в которую они попали, с легкостью сочетающая гостеприимство с безжалостностью и псевдоправосудие с невозмутимостью и с изяществом.

- Ладно, - буркнул наконец капитан, прерывая молчание. Он передал вымпел боцману, а тот в свою очередь кому-то из простых матросов. - Вы все слышали. Так что поднимайте-ка эту хреновину.

7

Тошида никогда не опускался до бега - он счел бы это ниже своего достоинства, но у него были длинные ноги и легкая походка. Путь от гавани до Материнского Святилища он покрыл в рекордном темпе, заметно опередив любого (как он надеялся), кому вздумалось бы отправиться следом за ним.

Ворота были раскрыты, и он решительно шагнул внутрь. Гвардейцы, несшие караул, остро глянули на вошедшего: имеет ли гость право войти? - а он ответил им столь же резким взглядом: разуйте глаза, идиоты! - и проследовал своей дорогой. Его лицо тысячи раз мелькало в местных газетах, а кроме того, украшало пятидолларовый банкнот и монету в восемьдесят центов; и если они ухитрились не узнать вельможу, то у него все равно нет времени на то, чтобы вправить им мозги.

Встретив церковного служку, он также не испытал необходимости объяснять цель своего визита; мальчишка просто кивнул, пропуская его на лестницу. Толстый плюшевый ковер скрадывал любой скрип под ногами - после прогулок по звонкой палубе это было более чем приятной переменой. Сверху и вокруг красовалось в своем великолепии все добро, накопленное его народом, белые мраморные стены с красными прожилками, барельефы и горельефы розового золота, оконные витражи, расписанные лучшими художниками Пяти Городов, всеми без исключения лучшими художниками, причем все они потрудились здесь бесплатно; Материнское Святилище вовсе не заставляло горожан делиться с ним своими сокровищами, равно как и налоговый департамент не облагал их соответствующими податями, все происходило на добровольной основе. "Как оно и должно происходить", - подумал он. Так, и только так.

На площадке второго этажа имелся небольшой холл, и служка предложил ему со всем удобством устроиться здесь, пока он доложит о прибытии гостя. Тошида побрезговал опуститься на златотканый диван и скоротал необходимое время, разглядывая две гравюры, висевшие на стене над диваном. На одной был изображен корабль под парусами, знавший, однако же, и лучшие дни: паруса были потрепаны, средняя мачта расщеплена надвое, а черный пепел застилал флаг, не давая возможности распознать герб. Должно быть, это Первое Священное Плавание, то есть экспедиция Лопеску. На второй можно было увидеть несколько кораблей, причаливающих в самую примитивную гавань. Это, конечно, Никвист. На других стенах висели пейзажи и натюрморты, но все картины буквально подавлял собой изумительный морской пейзаж, занимавший сразу три верхние панели. "А других экспедиций не изображено, подумал Тошида. - О чем это свидетельствует - о нашей честности или о нашем лицемерии?"

Дверь открылась, вошел служка.

- Вас примут немедленно, Ваше Превосходительство. Просим прощения за вынужденное ожидание.

Милостивым кивком сановник отпустил юношу и проследовал в зал для аудиенций. Это было просторное помещение, щедро устланное коврами; расписанные витражами окна преображали пространство, пронизывая его разноцветными тенями. Широкий письменный стол из полированного розового дерева занимал в зале главное место, вокруг него выстроились точно такие же кресла. Мать сидела за столом. Как всегда, в ее присутствии он испытал невольный трепет. И, как всегда, этот трепет был замешан на подспудном отвращении.

Она кивнула в ответ на его поклон.

- Газетчики утверждают, что в гавань пришел иностранный корабль.

- У этих газетчиков, должно быть, имеются крылья, Ваша Святость, потому что я прибыл сюда так быстро, как не смог бы никто другой.

Женщина улыбнулась:

- Честно говоря, мне нравится теория Рэя, согласно которой каждая из газет обладает одним коллективным разумом, тогда как тела газетчиков, снующих туда и сюда, являются всего лишь конечностями этого существа.

Она поднялась из-за стола и, выйдя к Тошиде, подала изящную руку. Мать уже нельзя было назвать молодой женщиной, но время обошлось с ней милостиво - и черты, поражавшие в юности своей красотою, производили не меньшее впечатление и в годы зрелости. Подол белой рясы Ордена тянулся чуть ли не шлейфом по полу; рукава узкие, юбки широкие, тугая шапочка, под которую убраны почти все волосы. Глаза большие и привлекающие к себе внимание, - и на какое-то мгновение (но только на мгновение) Тошида вспомнил Святительницу на борту заморского корабля.

Он взял руку и почтительно поцеловал, опустившись при этом на одно колено. То обстоятельство, что он тем самым, оставаясь фактически на ногах, не ронял собственного достоинства, придавало ситуации дополнительный драматизм, и он вполне осознавал это.