Помни о микротанцорах - Сергей Герасимов

– Пошли, – сказала она.

Клон уже понимал некоторые слова.

Серега с Лориком играли в карты.

– Что-то я не пойму, – сказал Лорик. – У нас козырь бубны или черви?

– Не помню, – ответил Серега.

– О, ты смотри, правда? Еще ни разу не было, чтоб мы вдвоем забыли козырь.

Вроде и не пили, только чуть-чуть. Подожди, а это валет или туз?

– Где?

– Вот. Похожий на голую бабу.

– Нет, это король, – ответил Серега. – ты что, с ума сошел? На нем сто кило одежды.

– Темно, я плохо вижу, – ответил Лорик. – Толстый, как баба.

– Эй, – позвал Серега. – Очнись.

– Очнись, – тупо повторил Лорик.

– Э, мне это не нравится. Сколько будет дважды два?

– А что такое «дважды два»?

– Ты притворяешься? Пацан, ты кажется, уже заразился. Этот мертвяк, которого нам подсунули, он наверно, был заразный. Ты заболел, мужик.

– Кто, я?

– Ну не я же. Посиди так аккуратненько, я сейчас прийду.

– Не буду, – ответил Лорик и встал возле выхода из палатки.

– Э, мы же друзья. Не надо буянить. Молодец, хороший мальчик. Дай мне уйти.

– Никто отсюда не уйдет, – ответил Лорик. Мы пойдем вместе.

Он откинул крышку ящика и достал атоматическое охотничье ружье.

– Хорошо, пойдем вместе, – согласился Серега. – Может быть, сначала нам поспать? Ой.

– Что случилось? – спосил Лорик.

– Я забыл, как зовут мою маму.

– Что такое «мама»?

– Это такой человек.

– Полезный?

– Да, очень.

– Тогда надо взять его с собой. Где он?

– Это не мужчина, а женщина.

– Ты уверен? – спросил Лорик.

– Нет, не знаю. Какая разница? Пойдем. Женщина нам точно не нужна.

Они взяли оружие, столько, сколько могли унести, и вышли из палатки. Они пошли в сторону муравейника, который неодолимо тянул их к себе, который звал их, который теперь заменил им все, что было важного в жизни: карты, водку, женщин и родную мать.

За стеной было довольно много домиков, около десятка, все одноэтажные и кирпичные. Несколько домиков уже развалились; у одного провалилась крыша. Везде расли деревья, иногда прямо посреди дорожек, причем дорожки были присыпаны песком. Песок Катя видела, потому что столбы с электрофонарями давали тусклый, но все же достаточный свет. Возле каждого фонаря вились мерцающие шары мошек, каждая размером со снежинку. Катя вспомнила рассказы отца о комарах – нет, это не комары, подумала она, потому что комары уничтожены уже во всех местах планеты. Место выглядело относительно прилично; было даже несколько деревянных столов для игры в настольный теннис и воллейбольная рваная сетка на железных опорах. Клон тянул к самому большому зданию, которое, возможно, было столовой. У столовой, прямо на асфальте, стоял старый стол для бильярда. Над ним нависал черный клен, подстриженный шариком, по моде начала столетия.

В этот момент случилось что-то, чему она не могла найти объяснения. Она будто заснула на ходу. Она закрыла глаза и почувствоввала, что не может их открыть. Чем дольше она стояла, тем глубже проваливалась куда-то: в колодец спокойствия, удовлетворения, расслабления, тишины – понимая при этом, что пришел конец и приветствуя этот конец. Так чувствует себя человек, навсегда засыпающий в снегу. Но она проснулась, проснулась, потому что клон дернул поводок. Во сне она прошла несколько шагов. Сейчас она стояла уже у самых дверей. Она нажала ладонью, ощутив множество покоробившихся слоев старой краски, и дверь открылась.

Но она боялась входить. Она обернулась и посмотрела на полную луну. На фоне лунного диска медленно перемещался светлый наклонный отрезок самолетного следа – и это вдруг успокоило ее. «Мы живем в двадцать первом веке, – сказала она себе, – стыдно боятся темноты.»

Но внутри было не так темно, как она предполагала. Просторный зал действительно оказался столовой. У стойки накренилась гора подносов. Большое окно выдачи освещалось четырьмя свечами, причем две свечи почти догорели. Катя впервые видела столь древний предмет – настоящую свечу. Огонь завораживал бесконечным движением, огонь был непостижим, как любая бесконечность. В такт с качаниями огня по потолку двигались черные тени ребристых стальных опор. Резко пахло чем-то паленым. У окошка стояла женщина-муравей с поварешкой. Женщина спала стоя.

Катя пошла к окну, чтобы поближе разглядеть свечи. Ее нога наткнулась в темноте на что-то громко гремящее, может быть, на поднос, брошенный на пол.

Женщина-муравей открыла глаза. Она не удивилась.

– У вас есть талончик? – спросила она. – С первого числа выдают новые талончики. Особенно на колбасу.

– На улице луна, – ответила Катя.

– Не забудь вытереть за собой столик.

– Вы совсем ничего не понимаете?

– Сейчас утро или вечер? – спросила женщина.

– Не знаю. Больше похоже на ночь.

– Тогда тебе придется подождать, – сказала женщина и ушла от окна.

Катя подождала минутку, но она не вернулась. Включился вриск.

– Ты слышал? – спросила она отца.

– Конечно. Сейчас самое время. Они уже начинают отмирать. Они теряют ориентацию. Но они еще не стали агрессивны. Два или три часа у тебя еще есть.

– Куда мне идти?

– Туда, куда потянет клон. Он будет идти в сторону кокона. Для него нет других направлений.

Катя обернулась на клона, тычущегося в стену.

– Кажется, мой компас сам не знает куда идти. То есть, нет, там, кажется, дверь. Надеваю инфракрасные очки, фонариком пользоваться слишком опасно.

Или хлопотно. Не хочу больше с ними разговаривать.

Она надела очки, закрывающие всю верхнюю половину лица. Очки были связаны с вриском и на маленьком квадратике слева она впродолжала видеть знакомую картинку: отца в кабинете, портреты вегетарианцев за его спиной и рысь, спящую на столике.

Она просидела в этом подвале тридцать шесть лет. Здесь не было света и ее глаза почти разучились видеть. Одной рукой она прижимала к груди младенца, в то время как другая жила своей скучной жизнью: сгребала кучки из пыли, собирала паутину по стенам, выкладывала полосочки из маленьких камешков. Рука отламывала ногтями мелкие щепочки от деревянных предметов, потом разламывала их на еще более мелкие, а потом пыталась разломить снова. За три с половиной десятилетия рука раскрошила всю древесину в радиусе двух метров, а древесные остатки образовали мягкую подстилку. Раз или два в сутки она вставала со своего места, чтобы взять еду, принесенную неизвестно кем. Ее устраивала такая жизнь, она согласилась бы прожить так еще сто тысяч лет, но так ведь не бывает. Все хорошее должно когда-нибудь заканчиваться. Сейчас она чувствовала, что приближается конец ее счастью. Ее младенец оставался таким же маленьким и плотно запеленанным, но, не смотря на это, он уже стал взрослым. Скоро он уйдет и оставит свою бедную мать одну. Наверное так и должно быть, дети должны взрослеть, а матери должны плакать.