"Вексель Судьбы" (книга первая) - Юрий Шушкевич

Алексей, отложив в сторону раскрытую газету, многозначительно усмехнулся:

-- Да, теперь всё сходится. Мы с тобой прибыли, товарищ старший сержант, в страну, где восстановлен капитализм. По ржевским лесам разъезжают бандиты на "мерседесах", а московские старики побираются на помойках.

Петрович сделал вид, что нисколько не удивлён:

-- Не факт, что это капитализм. До войны некоторые тоже заглядывали на помойки.

-- Может быть, где-то и заглядывали -- но уж точно не в Москве!

-- Согласен, у вас в Пионерском точно не заглядывали. А чуть подальше -- и не такое бывало! Нет ничего зазорного в том, чтобы найти и принести с помойки вещь, которая нужна и которая ещё может послужить. Я сам вот, когда нужно было радиоприемник собрать, ходил на свалку радиозавода...

-- Ну ты сравнил! То же радиозавод! Да ведь ты же мог и со службы детали взять!

-- Мог, да не брал, -- усмехнулся Здравый. -- А со свалки радиозавода я даже кое-что носил и к себе на Лубянку -- чтоб не ждать, пока снабженцы исполнят комплектацию. Вот и сейчас -- эта кастрюлька с мусорки почти новая нам с тобой ещё послужит. Подожди-ка, я воды принесу...

Через несколько минут он вернулся с водой. Теперь принесённую воду надлежало закипятить, для чего Петрович, оказывается, уже приготовил детали для изготовления кипятильника -- найденные среди хлама две небольшие ровные стальные пластинки, между которыми он разместил плашмя несколько спичек, скрепил куском бечевки и приладил электрический провод, концы которого продел в отверстия, пробитые гвоздём на каждой из них.

-- Что это будет? -- поинтересовался Алексей?

-- Индукционный кипятильник. Переменный ток из сети создаёт между параллельными пластинами мощное поле, которое греет воду. Вещь потрясающая, но очень опасная. Сделать сам даже не пытайся.

С этими словами Петрович погрузил своё устройство в воду и вставил конец провода в розетку на стене. Немедленно раздался громкий электрический треск и настольная лампа, в свете которой Алексей читал прессу, погасла.

-- Пробки выбило. Пойду, гляну...

Алексей поднялся со своего места и проследовал с Петровичем в прихожую, где находился запертый на замок электрощит. Замок сбили обрубком швеллера, Петрович открыл щит и с удивлением покачал головой, не обнаружив привычных пробок. Вместо них на кривой рейке болтались несколько переключателей, один из которых только что перегорел. Петрович что-то буркнул под нос про "байпас" и принялся устанавливать в обход сгоревшего устройства кусок проволоки. Неожиданно он резко вскрикнул и отскочил в сторону:

-- Жуть! Что у них тут за напряжение!

И, придя в себя от удара током, принялся с удивлением разглядывать сохранившиеся внутри электрощита таблички и маркировки. Оказалось, что вместо привычных в довоенной столице ста двадцати семи вольт напряжение в сети было -- ни много, ни мало -- а целых двести двадцать!

Со второго раза байпас встал на место, и импровизированный кипятильник, шипя, свистя и выжигая, по-видимому, колоссальное количество электрической энергии, стал быстро нагревать мутную талую воду в огромной кастрюле. После того как вода закипела, надлежало ждать её остывания до приемлемой температуры, и Алексей, воспользовавшись паузой, принялся рассказывать Петровичу о новостях, только что почёрпнутых им из современных газет.

-- Война закончилась не в сорок третьем, а сорок пятом, -- начал он с главного. -- наши потери -- больше двадцати миллионов. В ноябре сорок второго бои шли под Сталинградом. Москву не сдали.

Услышав про Сталинград, Петрович присвистнул. Алексей кашлянул и продолжил:

-- Советского Союза больше нет, мы находимся в Российской Федерации. Украина -- независимое государство. Президента в России избирают, выборы состоялись в марте.

Видимо, Здравый напрасно полагал, что большую часть реалий современной жизни он узнал из общения с ветераном-инвалидом на рынке. Его друг, как нарочно, как на подбор озвучивал вещи невероятные и выбивающие из колеи.

-- Украина независимая, говоришь? -- неуверенно и даже с небольшой дрожью в голосе переспросил Петрович. -- Ну, тогда и остальные республики разошлись. На кой нам без Украины весь этот муравейник!

-- С Грузией война была. Совсем недавно. Там теперь говорят, что Россия оккупировала Сухуми и Цхинвали.

-- Ну, это, может, наши и правильно сделали. А в каком году Сталина не стало, ты не разузнал?

-- Разузнал. В пятьдесят третьем. После него правил некто Хрущёв, который прославился разоблачением сталинских репрессий. Правда, при нём расстреляли Берию.

-- Ты что, Алёша, шутишь так со мной? Какой ещё Хрущёв? Тот матерщинник и недобитый троцкист, что ли, что возглавлял московскую парторганизацию? Репрессии, говоришь, разоблачал?

-- Я Хрущёва не знал...

-- Зато я знал очень хорошо. Он с тридцать пятого был у наших в разработке, жаль, что его не расстреляли, а ведь было за что. А что же произошло потом?

-- Что произошло потом, я ещё не разобрался. В начале девяностых был вроде бы неудавшийся военный переворот, после которого началась приватизация государственных предприятий. Капитализм у нас теперь восстановлен однозначно, однако с Соединёнными Штатами мы по-прежнему едва ли не враги... Так мне показалось, во всяком случае.

-- А с Германией?

-- Вроде бы отношения ровные. Восточную Пруссию мы у немцев забрали, теперь это Россия. А вот Крым -- отдали.

-- Кому отдали? Немцам?

-- Да нет, Украине.

Петрович, начинавший понемногу привыкать к невероятным новостям, здесь не смог сдержать своего крайнего изумления:

-- Если бы отдали Крым немцам, туркам -- я бы ещё мог понять. Но чтоб Украине? Они что, у тебя там, в Кремле, -- все конечные идиоты?

-- Почему это -- у меня? У нас с тобой, товарищ сержант госбезопасности, теперь у нас с тобой!

-- Извини, лейтенант, -- Петрович отёр выступившие на лбу капли пота. Потом, помолчав, продолжил. -- Я, честно тебе сказать, не предполагал таких изменений... Новые одежды, автомобили, радиотелефоны -- за семьдесят лет всё это могло и должно было поменяться, но вот СССР, Украина, Хрущёв... Куда же Сталин смотрел?

-- Но ведь изменения происходили не сразу. Союз после смерти Сталина ещё почти сорок лет держался. Я пока ещё не успел разобраться в международной обстановке за эти годы. Видимо, кто-то нас сильно подвёл или мы отчего-то не выдержали соревнования с капиталистами.

-- Не думаю, что было именно так, -- грустно ответил Петрович. -- В людях всё дело, поверь мне, в людях. Мы хоть с ними всего второй лишь день, но не так уж мало повидали. И вот что я тебе доложу: я не увидел новых людей. Те, что живут здесь сегодня, ничуть не лучше нас, а в чём-то, возможно, даже хуже. У меня из-за моей работы, ты знаешь, не было возможности помногу газеты читать, поэтому я всегда понимал коммунизм не как в газетах писали, а по-своему. Так вот, я понимал коммунизм не через общность женщин и посуды, а через нового человека. Который будет умнее, лучше и совершеннее нас. Только ради такого потомства и можно было терпеть голод и холод, предательства, доносы, убивать врагов, не думать о себе и не жалеть других. Только ради грядущего нового человека! А коль эта затея с новыми людьми не сработала -- что ж! Оно тогда даже и лучше, что всё пошло под откос. Тут бы и сотня Сталиных не помогла!