Небесный полководец - М. Муркок

— Оккупация Польши русскими едва ли похожа на британское правление в Индии, — возразил я.

— Не вижу большой разницы. — Корженевский вздохнул. — Но вы вольны поступать, как считаете правильным. У вас револьвер, а вооруженный человек всегда прав, не так ли?

Я не попался на эту удочку. Как и большинство славян, он мог кому угодно заморочить голову логическими выкрутасами.

— Оккупация, правление, или, как говорят американцы, предоставление «советников» — все одно и то же, Бастейбл, мой мальчик, — добавил Барри. Его ирландский акцент стал еще заметнее. — И в основе этого лежит один порок — алчность… Кроме, того, я что-то не знаю колонии, которая стала богаче страны-колонизатора. Польша, Ирландия, Таиланд…

— Вы, как и все фанатики, очень похожи на детей, — холодно заметил я. — Вам все подавай немедленно. Однако перемены требуют времени. Никому не удастся изменить мир в одночасье. Сегодняшняя жизнь для многих людей гораздо лучше, чем она была в мое… чем в начале века, например.

— В некотором роде, — согласился Корженевский. — Но старые беды не исчезли. Они останутся до тех пор, пока власть имущие не поймут, что они сами порождают зло.

— А вы помогаете понять это с помощью бомб, убивая ни в чем не повинных людей, толкая несведущие народы на восстания, которые якобы одним махом освободят их от самого худшего? Я иначе представляю себе борцов за справедливость.

— Я тоже, — сказал Корженевский.

— Гевара ни одной бомбы в жизни своей не бросил! — воскликнул Барри.

— Он поощряет других, а это одно и то же.

Я услышал за спиной шорох и хотел обернуться, но тут что-то больно уперлось мне под ребра, и чья-то рука легла на барабан револьвера. Спокойный, даже веселый голос произнес:

— Полагаю, сеньор Бастейбл, вы правы. Но сегодня, боюсь, удача не на вашей стороне.

Прежде чем я сообразил, что к чему, у меня отобрали оружие. Обернувшись, я увидел цинично улыбающегося анархиста; за его спиной стояла прелестная девушка в черном дорожном плаще до пят — ее треугольное личика в обрамлении темных, коротко остриженных волос было серьезным, но в твердом взгляде серых глаз, тут же напомнившем взгляд Корженевского, сквозило любопытство.

— Это моя дочь, — сказал капитан. — А графа Гевару вы, как я понял, уже знаете.

И вновь мое намерение сделать что-то путное в этом мире Будущего потерпело неудачу. Я начал подозревать, что надо мной довлеет злой рок, и все мои устремления заранее обречены на провал. Из-за того ли, что я оказался в чужой эпохе? Или, попав в подобную ситуацию в своем времени, я так же упустил бы шанс?

Так размышлял я, безоружный, запертый в каюте Барри, а воздушный корабль, посетив Лахор, уже двигался к следующему порту — Калькутте. Оттуда мы должны были направиться в Сайгон и взять на борт палубных пассажиров — каких-то паломников; из Сайгона — в Бруней, где собирались сойти Гевара и его прелестная спутница (несомненно, чтобы присоединиться к террористам, ожидающим конца британского правления); затем — в Кантон, куда направлялись паломники или, вернее, террористы, друзья Корженевского, а затем — обратно, через Манилу и Дарвин. Интересно, какие из этих городов я увижу, прежде чем анархисты решат, что со мной делать? Вероятно, они уже сейчас думают над этим. Собственно, чего проще — я, например, могу случайно выпасть за борт над пустынной местностью…

Еду мне приносил Барри. С виду он был искренне опечален тем, что я оказался «предателем» — он скорее жалел меня, чем ненавидел. Какая извращенная личность!.. Однако и мне было трудно видеть в Барри и Корженевском негодяев; как-то раз я даже поинтересовался, не является ли Юна Персон своего рода заложницей террористов, желающих, чтобы капитан плясал под их дудку? Барри рассмеялся и покачал головой.

— Нет, мой мальчик. Она — дочь своего отца, и этим все сказано.

Теперь мне стало ясно, почему террористы, чтобы покинуть Британию, выбрали именно «Скитальца». Кроме того, я понял, что нравственность капитана находится, мягко говоря, в зачаточном состоянии, раз он позволил дочери жить в одной каюте с человеком, который, без сомнения, не был ее мужем. «Где мистер Персон?» — раздумывал я. Конечно, сидит в тюрьме: это еще один анархист. Итак, жить мне осталось всего несколько часов.

Была только одна надежда. Связист Джонсон наверняка пребывал в неведении относительно графа Гевары. Я был уверен, что он не такой убежденный социалист, как остальные, даже если у него свои причины служить на «Скитальце». Нельзя ли подкупить Джонсона? Или помочь ему чем-нибудь после того, как он поможет мне? Но как я доберусь до него? И, если доберусь, не попадет ли связист под подозрение? Сумеет ли послать сообщение в Британский аэропарк?

Я выглянул в крошечный иллюминатор. Пока мы стояли в Лахоре, Гевара все время держал меня на мушке, чтобы я не смог поднять тревогу или, на худой конец, выбросить наружу записку. А теперь я видел только серые, простирающиеся на целые мили тучи и слышал лишь мерный гул моторов, несущих меня навстречу судьбе.

В Калькутте Гевара вновь вошел в каюту, направив дуло револьвера мне в грудь. Я посмотрел на солнце, на далекий город, который в свое время хорошо знал и любил, но теперь не мог узнать. И как только у этих анархистов язык поворачивается утверждать, что британское правление — никуда не годное, когда оно так много пользы принесло современной Индии? Я высказал все это Геваре, но тот лишь рассмеялся.

— Знаете ли вы, сколько стоит в Англии пара добротных сапог? — спросил он.

— Около десяти шиллингов, — ответил я.

— А здесь?

— Думаю, меньше.

— В Калькутте — примерно тридцать… если вы индиец. И примерно пять, если вы европеец. Известно ли вам, что Европа контролирует всю торговлю обувью? Индийцы вынуждены покупать сапоги в магазинах, тогда как европейцы могут приобретать ее непосредственно у производителя. В лавках запрещено продавать обувь по цене ниже тридцати шиллингов, а это — месячный заработок среднего индийца… Продукты питания в Дели дороже, чем в Манчестере, хотя индийский рабочий получает четверть того, что платят английскому. И знаете почему?

— Нет. — Его слова казались мне сплошной ложью.

— Потому что в Британии цены и доходы поддерживаются искусственно, за счет колоний. Все торговые соглашения заключаются в пользу Англии. Англия устанавливает закупочные цены, Англия держит под контролем средства производства, чтобы цена оставалась стабильной — независимой от изменений на рынке. Индийцы голодают, чтобы Брайтон мог пировать. То же самое происходит во всех колониях, «владениях» и протекторатах — неважно, какой ярлык вы на это навесите.