Собиратели осколков - Николай Большаков

— У нас в стране демократия, — неуверенно заявил подследственный. — У нас в стране соблюдаются права человека.

Побеседовать бы тебе об этом с Никулиным, подумал товарищ полковник. Тот бы тебя закопал и назад уже не выкопал бы.

— У нас соблюдаются права человека, — согласился с замечанием Первого товарищ полковник. — Но ты ведь не человек, ты — выродок. Ты — шваль и гниль. Общество нам спасибо скажет, если мы тебя от него, общества, изолируем, Своими действиями (совершенными под прикрытием гадкой кликухи «Фантомас») ты поставил себя вне закона, Мы по отношению к тебе будем поступать соответственно…

— Но я же ничего не знаю, — казалось, Первый сейчас расплачется. — Не знаю ничего!

Ну как играет. Это какой продувной бестией надо быть, чтобы вот так играть…

— Повторяю ещё раз, хватит. Ты и так уже отнял у нас массу времени, Ты думаешь, у нас нет доказательств. У нас есть доказательства. Во — первых, тебя заложил один из компаньонов. Тот, который назывался Прозоровым. Во — вторых, мы тебя протестировали. Твой почерк практически идентичен почерку Фантомаса. Эксперты не ошибаются. И наконец, в — третьих, только ты из пятерых можешь быть Фантомасом, только ты.

Первый растерянно моргал под таким напором.

— Я. не… ва… ма…

— Подведём черту, — сказал товарищ полковник сурово, — или ты признаёшься и тогда мы позаботимся о том, чтобы обеспечить тебе более сносные условия существования, санаторный режим, пригород, свежий воздух, роскошная жратва, любые бабы и компы, или ты продолжаешь запираться, идёшь в отказ, и тогда мы займёмся тобой всерьез со всеми вытекающими, пока не сдохнешь…

Капитан Скворешников, расположившийся за спиной Первого, одобрительно кивнул. Он принимал и точку зрения полковника, и методу, которой последний воспользовался, чтобы сломать Фантомаса.

Но именно в этот момент их планы полетели кувырком, потому что Первый из подозреваемых (неосознанно, по всей видимости) отыскал ход, после которого ставилась под сомнение вся стратегия разработки по делу Фантомаса, Первый сказал вдруг очень тихо и сипло.

— Я признаюсь.

И товарищ полковник понял, не может Фантомас так просто признаться, как-то по — иному долгожданное признание должно звучать, в другом стиле, с другой интонацией. Это товарищу полковнику подсказывали многолетний опыт и развитая интуиция. А многолетнему опыту и своей интуиции он привык доверять.

Нет, Первый — не Фантомас. А кто тогда Фантомас? Кто?

Но капитан Скворешников этого по молодости не понял и радостно заёрзал в кресле, предвкушая главное удовольствие.

— В чем ты признаешься, — спросил товарищ полковник с отвращением.

— Я — Фантомас, — выдавил потерянно этот юнец.

Да он просто вообразил, что мы шьём ему дело. Что нам без разницы кого, лишь бы засадить… Дурачок.

— Твоего признания недостаточно. Назови пароль.

— Я… не помню… Давно было… это… в прошлом году… этого… двадцатого… января…

— Апреля, — подсказал капитан Скворешников. — И не двадцатого, а двенадцатого.

— Да… двенадцатого апреля… Был там какой-то пароль… Вы меня бить не будете… Я во всем признаюсь, только не бейте… Гражданин начальник, только не бейте…

Полковник устало отёр ладонями лицо, покачал головой.

— В камеру его, — произнёс он наконец. — Пусть ложится и дрыхнет.

Капитан Скворешников вскочил.

— Товарищ полковник…

— И ты, Николай, поезжай домой. Следствие зашло в тупик. Нам всем нужен отдых.

Первого увели, а капитан лихорадочно соображал, какая — такая вредная муха укусила любимого начальника за причинное место, и что нужно сказать, чтобы он одумался и вернул «юного гения».

— Не рой землю, капитан, — посоветовал ему товарищ полковник. — Пустой номер — твой подопечный. Что называется, ясно и ежу.

— Но ведь экспертиза. И он сам признался.

— Мы не в НКВД работаем, — напомнил товарищ полковник. — Нам пустые признания ни к чему. Что же касается экспертизы, то есть у меня информация, будто бы Фантомас компаньонов в контору сам себе выбирал, а по какому принципу — вопрос тёмный. Может, они все в его стиле пишут. Проверить бы, кстати, не помешало…

— Товарищ полковник.

— Уйди с глаз моих долой. Устал я.

Капитан Скворешников ушёл. Явно обиженный. Но товарищ полковник сразу забыл и о нём, и о Первом. Потому что по всем раскладам теперь получалось, что Фантомасом является Четвёртый. То бишь высокооплачиваемый пособник револютиков Попляк Виктор Адольфович.

Товарищ полковник ещё раз отёр лицо и собрался уже вызвать охрану, чтобы привели Четвёртого, но его в очередной раз остановил сигнал вызова.

В голопроекции появился капитан Магидович, Бессонная ночь, проведенная за напряженной работой в Отделении, никак не отразилась на лице капитана. Магидович казался свежим и бодрым,

— Доброе утро, товарищ полковник.

— Доброе, доброе. Если у тебя что-то не очень срочное, то давай на пару часов отложим разговор.

— У меня очень срочное.

— Да, — удивился товарищ полковник, — Ну тогда говори.

И, широко улыбаясь, капитан Магидович произнес вычурную и бессмысленную фразу, состоящую из трех слов.

— Гиацинты трепещут томно, — сказал он.

— История, как не крути, развивается по спирали, — говорил Фантомас, разминая сигарету в пожелтевших от частого курения пальцах. — По циклу, если угодно. Нет ничего нового под луною, всё повторяется: на другом уровне понимания, но повторяется. Истина из разряда банальных. Но каждое поколение со свойственной юному возрасту самонадеянностью полагает, что именно ему предопределено Богом, самим мирозданием разорвать порочный круг. «Мы будем лучше, мы будем добрее, мы будем терпимее». Но всё возвращается на круги своя. И за каменным веком следует бронзовый, а за бронзовым — железный и так далее по кругу, по циклу. И мы тоже полагали, мы тоже надеялись, но ошибались — как и все другие… до нас…

— То есть вы утверждаете, что золотой век для человечества невозможен? — уточнил товарищ полковник.

Фантомас улыбнулся: скупо, краешками губ. Щелкнул зажигалкой. Повернулся в профиль, чтобы дым выносило в приоткрытое окно. Там, за окном, мелькали, словно в ускоренном режиме просмотра, двухэтажные особняки и палисадники перестроенного Выхино — автокар направлялся на девяносто шестой километр. У товарища полковника затекла нога; он поёрзал, устраиваясь поудобнее.

— Нет, почему же? — сказал Фантомас после паузы. — Золотой век возможен. Он, собственно, и венчает собой очередной виток спирали, является завершающим элементом цикла. Взять к примеру викторианскую эпоху — чем не золотой век? Только цикл уже завершился, и мы перешли на следующий виток. И вот вам — каменный век: пенициллин, рентгеновские лучи, теория относительности, электрификация, турбореактивные двигатели, телевидение, орбитальные станции; и в то же самое время — концентрационные лагеря, абажуры из человеческой кожи, ГУЛАГ, колхозное крепостничество, Герника и Хиросима, гангстерские банды, мафия бессмертна и революция победит. Высадка на Луну, высокотехнологичные компьютеры, развитая демократия; и там же напалм, крылатые ракеты, скорострельная охота на президентов, индейские резервации, расовая дискриминация, просто голод, наконец. Электроника и набедренные повязки — вот что такое двадцатый каменный век… Мы, конечно, изменились, И даже, может быть, в лучшую сторону. Однако законы, управляющие социальной эволюцией, нам отменить не удалось, за что скоро придётся расплачиваться по самой высокой цене,