Реинкарнация и… - Киселев Георгий

Глава 5

Шмякнулся я о небесную твердь. Огляделся и понял, что стою в очереди, а передо мной топчется Цыган. Я уже надумал бежать от греха подальше, да только ноги как бы приросли, и я ни на шаг от Цыгана.

Цыган оглянулся, узнал меня и в глазах блеснул радостный огонек. Но вот он словно что-то вспомнил и огонек погас.

Я ничего не понимал. Ведь любой наркоторговец из табора готов помереть, но свое вырвет из должника, а Цыган им всем даст фору в жадности. Почему же он меня игнорирует? Но что поразило: стоит, сволочь, живехонек и целехонек, как бы я его ножиком не пописал?!

«Что-то тут не так!» – наконец дошло, и я стал приглядываться.

Во-первых: топчемся мы по облаку и хоть бы хны, не проваливаемся.

Во-вторых: в очереди стоят беззубые старики и младенцы, бабы на любой вкус и мужики от «академиков» в пенсне до синюх-пропойц пропахших денатуратом. Что же им таким разным нечто одинаковое нужно?

Не дошел я до разборки следующего пункта, а только очередь передо мной рассосалась, остался один Цыган.

И я услышал голос:

– Алмазов, по прозвищу Цыган, ты, получив облик человека, постоянно грешил. Ты загубил наркотиками несметное количество душ. Довел их тела до смерти, многих растлил, довел до самоубийств и убийств. Даже тебя зарезал твой же клиент. Чего же ты заслуживаешь в новой жизни? Будешь червяком.

Только принял решение голос, как Цыган скукожился, превращаясь в длинную, тоненькую и омерзительную тварь. Я с детства брезговал червями, даже из-за них не приобщился к рыбалке. Так вот, этот противный скользкий червяк потерял опору на небесах и провалился сквозь облако.

– Бешенков Василий Петрович, по прозвищу Бешеный, ну что, отмаялся в добротном человечьем теле? – спросил тот же голос.

Только сейчас, вот уж безмозглый, у меня все стало на свои места: и облако-твердь, и Голос, и люди в белых халатах, колдовавшие над моим телом, даже сказочные превращения Цыгана в наживку для рыб.

– Ты насиловал, грабил, убивал и не берег свою оболочку души, – гремел Голос Бога, но я без него знал свои проделки, а на совесть давить – пустая затея.

– Так чем же ты лучше Цыгана? – рассуждал Судья, не признающий апелляций. – Ничем! Так и ты будь червяком.

Я пытался рассмотреть Бога, интересно же, кто Он? Может быть Он Брахма или Яхве, Саваоф или вообще неведомо Кто? Глупая затея, конечно же. Как бы я их отличил, не зная, чем они отличаются. А может и не отличаются. Просто Творца разные народы кличут по-разному. Я смотрел в сторону Судьи и Прокурора в одном лице, но яркий свет слепил, и я так и не понял, кого же благодарить за суд, каков из себя Всевышний?

Выстрелом прогремел приговор, и со мной начало твориться нечто невообразимое, как и с Цыганом. Сначала пропал свет, хоть я и пялился во все зенки на Божий Лик. Потом понял: у червяков нет глаз, вот и темень кругом. Чуток позже пропала опора. Ага, сообразил, что падаю на грешную землю.

Шмяк! Я отбил все брюхо, а это, считай, почти все тело. Червяк это что? Отвечаю: это длинное предлинное брюхо, рот и зад. Брюхо болело, я извивался змеей, но вот инстинкт приказал: симулянтов здесь не надо, работай – жри. Ну, я и потянул в рот всего побольше.

Вот ползу я, ем, набиваю брюхо и выбрасываю переработанную жратву сзади. Дело не хитрое, но тоска смертная, ни зги не видно. Теперь-то знал, каково слепым. Только слышу всем телом, как крот роет, и я тикать от грозного убийцы или топает кто-то, и тут уже не попадись под копыто, башмак или в банку рыболова.

Так вот, скукота жить червяком. Тут не уколешься, не опрокинешь стопку и даже бабенки завалящей не поимеешь. Ведь червяки как размножаются? Они делятся! Вот уж, действительно, Божье наказание. И остается нам, червякам, лишь жрать, опорожняться и размышлять, если мозги есть конечно. Правда, у червяков только малюсенький нервный узелок, а не два полушария с извилинами, но я кое-чего кумекал.

«Зачем я живу? – размышлял с набитым ртом. – Чтобы есть и гадить. Ем и оставляю за собой след на Земле, значит Живу! А главная цель – гадить. Ведь если не придираться к поступкам, то я творю доброе дело: рыхлю почву, перерабатываю отходы и унавоживаю плодородный слой».

И так я надулся жратвой и несоразмерной гордыней за свое нелегкое дело, что не услышал детского топанья.

А башмачок хрясть, и меня вдавило в грязь.

«Ну вот, отползал, отъел свое, прокакал червячок счастье!» – только и успел сообразить нервный узелок, и червяка Бешеного не стало.

Глава 6

Опять слышу Голос, я сразу Его узнал:

– Жил ты недолго, но трудился на славу, не отлынивал, так что заслужил счастливую участь. Получишь новое тело! Но только не подведи, а то быть тебе хуже червя – микробом, а то и вовсе – вирусом!

Разлепил я глаза, а как ни фига не видел, так и сейчас кругом темень.

«Обманул, подлец! – думаю о Боге. – Обещал счастье, а Сам или ничего не сделал, или превратил в нечто слепое!»

И так мне обидно стало, что хоть плачь. А тут еще навалилась на меня туша, и, чувствую, она свой кончик сует мне под хвост.

«Вот Гад! – это я не о туше с кончиком, вроде бы и приятно, это не могу простить Бога. – Так Он меня в бабу превратил?!»

И тут уж действительно потекла слеза, то ли от обиды, а может из-за кончика. Плачу я с досады и удовольствия, а сам не дергаюсь, якобы исполняю Божий наказ. Он же Сам подложил меня под самца.

Только со временем стал привыкать к темноте и вижу: на мне усатый мышонок, и мы в норе.

«Так я – мышь!? – поразился я. – Самка! И теперь, я не Бешеный. А Бешеная!?»

И такая от этого открытия навалилась злость, что крутанулся и куснул милого насильника. Все же во мне еще сидел мужик, а «голубых» я сам презирал.

Бедный мышонок не понимает, чем провинился, усики опустил, чуть не плачет. А я хвать его зубками, хвать. Он и вылетел из норы. Теперь ищет себе, небось, более покладистую пассию.

Я тоже выбежал из норки, все во мне кипело антагонизмом к бабьей сущности. А кругом красотища неописуемая. За одни глаза расцеловал бы Богу ноженьки. Нет, не подвел все-таки!

Никогда не видел мир снизу. Мы, люди, шастаем по красоте, под ноги не смотрим. А мы, мыши, каждую травинку-былинку деревом видим, а деревья вовсе – горами.

Кругом ползают, скачут, бегают козявки и каждая по человечьим меркам в мышином теле с собаку, Какая с терьера, а есть и с сенбернара. И все красавцы, хоть ошейник приладь и своди на выставку, так вернешься с собачьей медалью.

Правда, голод не тетка, не дал долго любоваться красотами, занялся пропитанием.

А тут, в поле, не пропадешь, если только поработаешь. Вот я и крутился юлой. То из поля колосок тащу, то в норке припасы на зиму складываю, перекусить тоже не забываю.

Вроде и занят день-деньской, а жить хорошо, весело, хоть наркотой и не пахнет. Вообще-то коноплю и мак я унюхал, но мы же мыши, все одно не курим и не колемся.

Так шли веселые денечки, а чего не радоваться, когда стоит теплынь и никто не норовит съесть тебя. Это я так раньше думал, но время все меняет.

Улетело сказочное время быстро и незаметно, и стал замечать, что толстею. Слишком поздно, думаю, согнала усатого прохвоста с себя. Скоро понесла приплод. А они, малюсенькие комочки, жмутся ко мне, к мамке, сосок ищут, и так сладко становится от милых сосунков, что сердце сжимает умилением, и я подгребаю родных мышат, чуть не придушившая их от счастья.

От наркоты разве получишь такой кайф? Нет! Только сейчас я познала счастье.

Я уже позабыла, что душа у меня была мужицкая. Бог одарил меня счастьем материнства. Ни один мужик этого не поймет. Одним словом: Самцы. Чего с них, убогих, взять?!

Мои детки быстро росли, резвились, радуя меня. Уже скоро станут самостоятельными, но тут грянула беда.

Мы мирно спали. Весь выводок облепил меня, уткнувшись мордочками в живот. Малышня спала без тревог и забот, но я чутко просыпалась на каждый шорох. А вдруг к моим сорванцам крадется опасность? Правда, уж лето прошло, а наша жизнь шла мирно, безоблачно и ничто не угрожало моим любимым деткам. Так что по серьезному не чего было опасаться, но сердце материнское особенное – оно всегда на страже.

Так вот, дремлю, сквозь сон слышу шорох. Может лист в норку занесло ветром, а кто гарантирует, что это не зверь зубастый. Вглядываюсь в темень и вижу, пусть едва-едва, но отлично слышу и обоняю ужас ужасный – змеюку.

«Ну, вот и кончились райские денечки!» – так я думаю, а сердце колотится от страха, но не столько за себя, сколько за моих малюток.

Любая мышь давно бы в «штаны» наложила, но я то Бешеная.

Пищу вовсю мочь, поднимаю тревогу, а деток по тревоге я давно учила убегать по запасному лазу. Сама же скок вперед и впилась зубами в змеиный нос.

Змея пасть распахнула, на ядовитых зубах капли смерти наплыли, но достать зубами не может. Потом, правда, сообразила и сжала ненормальную мышь стальными мышцами. Из меня душа выскакивает, но из последних сил не сдаюсь, держу зубы в гадине. Уже, как в тумане, вижу: мой последний отпрыск юркнул в спасительный ход-норку. Только тогда мир померк, а душа улетела на суд Божий.