Десант из прошлого - Евгений Панаско

"Деятель" - это уже было ругательство.

Ошарашенный, я вывалился из кабинета шефа с желтой папочкой в руках, криво улыбнулся в ответ на поздравления ребят, увидевших меня с делом, сел за свой стол и перечитал еще раз заявление профессора Леонарда Компотова.

Дело выглядело уныло. Аналогий, естественно, я не видел. Задавать программу-поиск в компьютер было явно бессмысленно.

Тупо выглядело дело, и я решил никак к нему не готовиться, разве что обновить свои познания в международном праве. А с утра вот побриться и к профессору явиться. В надежде, что он, быть может, передумал. Принесет извинения, скажет, что вся эта история выеденного яйца не стоит, что он заявление свое забирает; мы тут же с ним расшаркаемся и расстанемся навсегда...

Но дело-то, дело номер один! Начать с пустышки - это, по-моему, много хуже, чем черная кошка или покойник встречь. Суеверие? Нет, настроение...

Папку с делом я уложил в сейф.

Л. Г. Компотов возглавлял кафедру научной фантастики в одной из многочисленных международных организаций, расцветших после разоружения Европейском университете гуманитарных исследований, однако бывал там, как выяснилось, не каждый день, так как научной работой в основном занимался дома. Домой к нему я и подъехал.

Профессор занимал особняк, в котором, похоже, на большей части пространства размещалась библиотека.

По пути от прихожей до рабочего кабинета, где трудился профессор, я увидел, что Л. Г. Компотов живет одновременно как бы в нескольких укладах. По разностилью внутренней обстановки могло показаться, что нахожусь я в недрах огромной коммунальной квартиры, а не в респектабельном профессорском жилище. Тут были ковры и хрустально сверкала люстра, там в беспорядке валялись на полу чемоданы, частью полураскрытые, из них выплескивались вещи, преимущественно женские, здесь поражало скопище электронной звуко- и видеовоспроизводящей аппаратуры, а вот внезапно с ревом вываливались два крупных, головастых паренька, продолжая драться, а вслед за ними из детской выкатывалось сонмище автоматических кукол и разнокалиберных игрушек - стреляющих, пищащих, кривляющихся...

Но всюду - в коридорах и комнатах - громоздились от пола до верха, свисали с потолка сталактитами, хитро занимали углы и ниши книжные шкафы и полки, застекленные антресоли, наглухо закрытые тумбы.

Впустила меня жена профессора. Я представился, и она проводила инспектора Сбитнева до дверей кабинета, в котором ему, Сбитневу, предстояло начать практически, беседой с заявителем, дело за номером один.

Профессор сидел за огромным письменным столом, был чрезвычайно худ, имел голову грушей, расширением кверху, редковатые прямые черные волосы и аккуратную, естественного происхождения тонзуру.

- Павуба обовас, - сказал мне профессор. - Бивуточку.

Он похлопал рукой по бумагам, разложенным на столе, затем быстро и целеустремленно выдвинул один за другим двенадцать ящиков своего письменного стола, так же быстро их задвигая.

- Бивуточку! - продолжил он на том же странном языке. - Часбу павадке.

Он встал. 196-197 сантиметров, прикинул я, при весе 70-75 килограммов. Несколько секунд профессор бесцельно блуждал взором окрест, затем тем же жестом, каким охлопывал стол, постучал по карманам пиджака. В этот момент я решил, что он ищет очки. Но очки были на нем. Я хотел сказать об этом, но взор профессора внезапно прояснился. Он сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул оттуда нечто розоватое, квакнул "павдон, павдон" и бросил это нечто себе в рот, после чего перешел на понятный мне язык.

- Слушаю вас, - сказал он.

- Инспектор Интерпола Сбитнев, - представился я служебным голосом, прибыл по вашему заявлению от второго августа.

- А-а-а! - крикнул профессор и осклабился, обнаружив розовую вставную челюсть. - Очень и очень рад. Однако сожалею заранее, если ваши хлопоты окажутся бесполезными.

Такое начало нельзя было посчитать оптимистическим, однако я выполнил все необходимые формальности: идентифицировал личность заявителя, предъявил свои документы и разъяснил полномочия, дал классификационную оценку заявлению профессора и заодно растолковал ему суть статьи соответствующего кодекса международного права об охране памятников мысли (накануне пришлось ликвидировать пробел в собственном образовании...), предупредил о том, что наш разговор фиксируется, и тут же напомнил об ответственности за дачу ложных показаний.

Профессор на все это отреагировал не очень внимательно.

- Вы любите научную фантастику? - внезапно спросил он.

- Нет, - ответил я, и наступила томительная пауза. Профессор смотрел на меня, как на эксгибициониста. - Это имеет какое-то отношение к делу? осведомился я.

- Косвенное, - сообщил профессор. - Книга, по поводу которой мною сделано заявление, относится к одному из тематических подвидов энэф.

Путем некоторого умственного усилия я понял, что "энэф" есть аббревиатура того самого вида литературы, кафедру которой возглавлял Компотов.

- И что... значительной ценности книга?

- В каком смысле? - Профессор вновь посмотрел на меня как-то странно.

- В художественном или... э-э-э... в смысле идей.

- Дрянь редкостная, - со вкусом сказал Компотов. - Да. Это, знаете ли, в фантастике не редкость. Впрочем, как и в литературе вообще... На этот счет еще в прошлом веке высказался как-то Теодор Старджон.

Тут профессор поведал историю с высказыванием Т. Старджона на одном из симпозиумов по научной фантастике. Затем коротко обрисовал обстановку с развитием энэф в англоязычном мире в сопоставлении с фантастикой социалистических стран и прежде всего советской в середине прошлого столетия. ("Заметьте, инспектор, именно этот период в развитии данного вида литературы особенно интересен...").

Далее профессор провел решительную грань между направлениями энэф, относящимися, с одной стороны, к струе массовой культуры, и с другой стороны - к потоку профессионально несостоятельных творений, как называемой халтуре. Здесь имелась тонкая, но существенная разница, что необходимо было учесть.

Я прикинул, поможет ли это расследованию, и попросил Л. Г. Компотова возвратиться поближе к основному предмету разговора.

Профессор трудно сходил с наезженной колеи.

- Дрянь редкостная, - повторил он уже данную оценку похищенной книге, как бы удивляясь самому факту существования столь слабого литературного произведения. - Уж на что есть образцы... особенно в те еще годы... Концов Владимир или там Дубитский... Маняшин... Бумерангов... Клопаков... А Чугунец?! Или взять произведения "стихийной семерки" времен печального двадцатилетия... Но эта книга, доложу вам, не слабее. Да. Жуткая книга. Хотя, конечно, в другом роде.