Мне так хорошо здесь без тебя - Кортни Маум

– Хорошо. – Анна поджала губы. – Но… Ирак?!

– Да, возможно, это немного перебор. Просто вот-вот случится что-то очень серьезное.

– Сказать «Ирак» недостаточно. Что именно ты хочешь о нем сказать?

Я понимал, что она права. Анна повернулась ко мне и добавила:

– Я не говорю, что это плохая идея. Будет замечательно, если ты вернешься к таким темам. Но ты так долго писал скважины, что я как-то не ожидала.

Я приободрился. В конце концов, я же хотел ее удивить.

– К тому же твоя выставка имела большой успех. Самое время рискнуть.

– Вот и я так подумал. – Я снова положил руку ей на бедро. – Однако Жюльен говорит, у меня «узнаваемый бренд». Он практически открытым текстом заявил, что в моем исполнении он готов продавать только дерьмо.

Анна пожала плечами:

– Ну так найди другого галериста.

– Боюсь, это будет предательством.

Анна вздрогнула. У меня упало сердце. Сколько раз за последние месяцы неосторожное высказывание слетало с моих губ, и в атмосфере тут же повисало нечто угрожающее. Предательство. Разврат. Адюльтер. У любого слова находилось второе значение, в любой фразе могла скрываться ловушка. Стоило мне заглушить презрительные голоса в голове и завести с женой обычную беседу, как я спотыкался и еще глубже увязал в липкой паутине своих ошибок. Что бы я ни говорил, все выходило невпопад.

Анна включила радио. Я забился в угол. Салон заполнили звуки чужих голосов.

К дому четы Рауль мы подъехали с уже восстановившимся душевным равновесием. На вечеринках мы с Анной – душа компании. Вечеринки – наш конек. Бокал вина в тонких пальцах, изящная расслабленная поза, на пухлых французских губах играет улыбка – моя жена особенно прекрасна, когда ее развлекают.

Хозяйка дома, шведка Синнев Рауль, подвизалась на поприще моды и стиля. Ее последний проект – интернет-магазин, торгующий мужскими носками, который она никак не могла запустить. За коктейлями мы рассматривали образцы и слушали ее стенания о плачевном состоянии творческого предпринимательства во Франции.

– Не могу взять кредит, – жаловалась она. – Вообще нигде. Новые начинания тут никому не интересны.

– Ну, в Швеции то же самое, – заметил ее муж Тьерри, держа в руках полосатый желто-синий носок.

– Там я хотя бы могла договориться напрямую с магазинами, чтобы мою одежду взяли на реализацию. Тут – нет! Сперва извольте зарегистрировать общество с ограниченной ответственностью, получить патент…

– И сделать тысячу ксерокопий, – вставила моя прекрасная дама.

Мы с Синнев расхохотались. Нельзя познать кафкианских масштабов французской бюрократии, пока не устремишься за Святым Граалем натурализации – le titre de séjour[12]. Существуют группы взаимной поддержки для иммигрантов, которые всерьез задумались о суициде после травматического опыта, пережитого в стенах французской префектуры. Я сам однажды четыре часа просидел в душном, как бункер, коридоре муниципалитета, чтобы выяснить, что допустил непростительную оплошность – принес четыре черно-белые копии британского паспорта вместо пяти. Стоящий в коридоре ксерокс принимал только монеты в пять евроцентов, которые в стране в принципе не были в ходу, и, конечно же, мадам не разменяет банкноту в пять евро и уж точно не позволит воспользоваться служебным ксероксом, даже за дополнительную плату, – что за возмутительные предложения! Идите делайте копию, где хотите, записывайтесь заново и приходите, следующее свободное окно через четыре месяца. Vive la France![13]

– Мне нравятся вот эти, – сказал я, рассматривая белые носки в кремовый горошек.

Синнев улыбнулась:

– Если мой проект когда-нибудь взлетит, я намерена привить французским бизнесменам чувство юмора. Вот вы, британцы, знаете толк в носках.

На ужин подали запеченного лосося с отварной свеклой и салат из цикория с лесными орехами и голубым сыром. Пили божоле – к счастью, удачного года, так что оно не отдавало сушеными бананами. Тьерри, занимавшийся маркетингом, веселил нас байками о новом клиенте своей компании – немецком сервисе «экологически чистых» лимузинов, который пытался выйти на французский рынок с парком гибридных автомобилей, работающих на растительном масле.

– Все бы хорошо, да вот беда: прокатишься на таком лимузине и весь вечер благоухаешь как ведро картошки фри.

Анна рассказала, как продвигается дело ее беременных алкоголичек. Бутылка вина прошла по рукам, все прикинули, как будет выглядеть на этикетке значок с пьющей беременной. Когда ужин дошел до сыра, разговор обратился к моим проектам. Тьерри извинился за то, что не смог прийти на выставку.

– Получилось очень здорово, – похвалила Синнев, передавая мне кусок сыра «Конте» и нож. – Но должна заметить: ты, Анна, женщина удивительно великодушная. Я бы так не смогла!

Температура в комнате стремительно накалилась. По крайней мере у меня под пиджаком стало жарко, как в тропиках.

– Они же все про бывших любовниц! – продолжала Синнев, разливая вино. – Ключи и скважины, правильно? Это ведь о местах, где ты раньше жил?

Я не смел поднять глаза на Анну, но чувствовал на себе ее взгляд – так притаившийся аллигатор изучает жертву.

– Не совсем, – проговорил я, ставя на стол тарелку с нарезанным сыром. – Да, я написал комнаты в домах, к которым у меня были ключи, но это не обязательно дома любовниц.

– Это преимущественно дома любовниц, – уточнила Анна, отрезая сырную корку.

– Вот я и говорю, поражаюсь твоему великодушию, – сказала ей Синнев. – Муж рисует постель другой женщины!.. Я бы с ума сошла от ревности!

– Вот уж точно, – вставил Тьерри. – Ты бы с катушек съехала.

– Это все женщины из прошлого, – повторил я.

Синнев расхохоталась:

– Ну конечно! Я же не предполагаю, что ты сейчас…

Она умолкла и покраснела.

Анна залпом осушила бокал, налила в него воды, выпила, налила еще. Остальные замерли, боясь пошевелиться. Наконец, Синнев несмело предложила:

– Может, перейдем в гостиную? У нас еще фрукты и коньяк.

Фрукты и коньяк хороши, чтобы порадовать живот и горло, но раненому сердцу они не помогут. На обратном пути я сел за руль. Анна всю дорогу смотрела в черноту за окном.

Я не рассказывал о Лизе никому, кроме Жюльена. Никто из наших друзей не знал. Я щадил гордость Анны и нашу репутацию счастливой пары, однако было одно «но». Друзья, будучи не в курсе наших семейных драм, запросто могли что-нибудь ляпнуть.

Мы добрались до дома, отпустили няню, Анна заглянула в детскую поцеловать спящую дочь. Я, не раздеваясь, сидел на краю постели и ждал.

Анна вошла в спальню, закрыла дверь, сняла ожерелье и блузку, повернувшись ко мне спиной. В такие моменты, когда мы поздно вечером вдвоем возвращались после вылазки во взрослый мир – где были друзья, вкусная еда, общение, – я мечтал подойти к ней, скользнуть рукой под шелк ее блузки, провести пальцами по спине, по талии, накрыть ладонью грудь. Каждый раз я хотел это сделать, но в последний момент останавливался. Я был убежден, что это ее прерогатива – заявить о готовности к физическому примирению. Я не мог тронуть ее без ее знака – в этом мне виделось неуважение, почти насилие.