Мне так хорошо здесь без тебя - Кортни Маум

Я вскочил и начал ходить туда-сюда.

– Ну, ты же сам видишь, что все это слишком большое совпадение! Кто еще мог бы захотеть, чтобы я приехал в Лондон, кроме нее?! И как я вообще попру туда «Медведя», он ведь огромный!

– Да, признаю, – согласился Жюльен, ковыряя в зубах. – Все это довольно странно и необычно.

– А если это и правда она? Как мне это понимать?

– Ну, так и понимать, она хочет тебя увидеть. И у нее слишком много свободного времени. Что тут скажешь… Так что, ты готов? Дэйв сказал, что если нет, он откажется от покупки.

Я резко выдохнул и посмотрел в пожелтевший от сигаретного дыма потолок.

– И когда мне надо это сделать?

– Я сказал, что ты в скором времени собираешься в Туссен…

– Ты предложил наш отпуск?!

– Ты все равно будешь в Бретани. Ну, метнешься на пароме туда и обратно. Прихватишь жену с дочкой, заодно навестишь родителей.

– Да, блестящая идея, пусть жена наконец познакомится с бывшей любовницей.

– Короче, подумай. Я обещал дать ответ через два дня.

Я сел.

– Полагаешь, это все-таки Лиза?

– Не знаю, – вздохнул Жюльен. – Раньше был уверен, что нет, а теперь… теперь не знаю.

Некоторое время мы молчали. Я сосредоточенно обгрызал ноготь, Жюльен наматывал на палец спираль телефонного шнура. Потом вернулась Беренис и положила перед нами сэндвичи – с эрзац-крабом для Жюльена и с овощами-гриль для меня. На резонный вопрос мы получили неправдоподобный ответ: «А ветчина закончилась».

Я жевал багет с овощной бурдой и предавался конспирологическим измышлениям. Зачем власти США фабрикуют шитые белыми нитками доказательства наличия у Хусейна оружия массового поражения, если их же люди в Ираке ясно заявили, что оружия нет? Как в уважающей себя булочной может в самый разгар дня закончиться ветчина? Что мне делать, если «Медведя» и правда купила Лиза? Разве я смогу доставить картину к ее порогу и не попасть в те же горизонтальные, вертикальные и прочие позиции, из-за которых я и так по уши влип?

– Вот еще что, – проговорил Жюльен с полным ртом. – Нашелся желающий купить картину с велосипедами. Пора бы подумать, что дальше. Есть какие-нибудь идеи?

– Есть одна, но тебе не понравится. – Я поскреб затылок. – Я тут прикидываю, пока гипотетически, не сделать ли что-нибудь про Ирак.

– Политика… – Жюльен сдвинул брови. – Не знаю, Рич. Ты у меня как-то не вяжешься с политическим искусством…

– Это же трагифарс! – воскликнул я. – Как дети малые в войнушку играют! Ты вообще заголовки видел?

– И что, хочешь выставить картины с Джорджем Бушем верхом на палочке?

Я рассмеялся:

– Кстати, неплохая идея. Но нет. Я думал… Я думал, не вернуться ли мне к инсталляциям.

Жюльен поморщился:

– Хочешь сделать инсталляцию про Ирак?

– Хочу сделать что-то актуальное. – Я скрестил руки на груди. – Что-то значимое. Не имеющее ничего общего вот с этим всем. – Я кивнул на свои картины, висящие на стенах.

– Но политика! – запротестовал Жюльен. – Это же совершенно не твое!

– Вообще-то раньше это было очень даже мое.

– Клиенты не поймут. У тебя уже есть клиентская база. Коллекционеры. Просто поклонники. Людям нравятся твои картины. Они пробуждают ностальгию. И гармонируют с портьерами.

Я помрачнел:

– С портьерами? Ты серьезно?

Жюльен, как и я, был явно оскорблен в лучших чувствах. Он ушел в подсобку и вернулся с двумя стаканчиками растворимого кофе и сахаром в пакетиках. От расстройства я высыпал себе в стакан сразу два.

– Слушай, – наконец произнес Жюльен, отставляя кофе. – Ты знаешь, что я в тебя верю. Но даже дэмьены херсты мира сего понимают, что деньги приносит последовательность. Тот же Херст творит в едином ключе: его консервированные акулы и гниющие бычьи головы – все из одной сферы. Власть и провокация – вот его тема. Он не сентиментален. Ты – очень даже. Не может сентиментальный и аполитичный человек вдруг ломануться в политические дебри!

– То есть я не способен на искусство, которое выражает мнение?

– Ты не способен на искусство, которое политически ангажировано! – выпалил Жюльен и залпом опрокинул в себя кофе. – Или, если угодно, ты не сможешь продать свое ангажированное искусство здесь, у меня. Я не за это тебя выбрал, и не из-за этого большая часть твоих картин распродана.

– Но это то, кто я есть! А чепуха с замочными скважинами – просто забава!

– «Чепуха» с замочными скважинами – дареный конь, Ричард! Ты можешь выезжать на нем бесконечно! Написать свои прежние студии, номера в приморских отелях, комнаты родительского дома. Ты сделал себе узнаваемый бренд!

– Сейчас я хочу сделать политическую инсталляцию! – Я сбавил тон. – Мне нужна сопричастность к чему-то важному. Мне нужно уважение.

– Того, что люди охотно покупают твои картины, недостаточно?

Я посмотрел в другой конец зала, где на стене висел «Синий медведь», большой и одинокий. Анна говорила неправду. Она не хотела, чтобы я продавал его. Я знал это и все равно включил его в экспозицию. И его купили.

– Нет, – пробормотал я. – Не знаю. Я просто хочу, чтобы Анне понравилось.

И этим было все сказано. Несмотря на не самый высокий жанр, Анна гордилась «Синим медведем», потому что он был отражением истинных эмоций. Уязвимости. Неприкрытого страха. До эпопеи с замочными скважинами все мои произведения имели в своей основе настоящую идею – может, я и не затрагивал войны, но выражал свое мнение на разные темы, выходящие за рамки рутинных вопросов, которые занимали меня постоянно. Можно ли вообразить нечто более удручающее, чем вид бескостной тушки цыпленка под целлофаном? Будет ли в скором времени Камилла в общении со мной вместо слов красноречиво закатывать глаза? Простит ли меня жена? Истинной причиной моего позерства на тему Ирака было желание, чтобы мои работы, как прежде, вызывали у Анны уважение.

В тот вечер мы собирались в гости к друзьям, недавно переехавшим из Парижа в Версаль. В последнее время такое происходило все чаще: исход богемы, разменявшей четвертый десяток, в пригород – тот самый буржуазный пригород, который она так едко высмеивала десять лет назад. В прошлый раз, когда мы встречались с Синнев и Тьерри, мой приятель в светской беседе оперировал понятием «обшивка». Тьерри – наверняка хороший семьянин, но в свободное время он размышляет о декоративных стенных панелях. Все-таки к тридцати пяти годам у всех начинает ехать крыша.

Мы оставили Камиллу с няней, что делали крайне редко, и настроение от глотка свободы у нас было заметно приподнятое. Оба предвкушали вечер в компании людей, чей рост превышает метр двадцать, к тому же пробок на вечно забитом шоссе А13 в этот раз не было, и атмосфера в салоне «Пежо» достигла значения «теплая» вместо обычного «напряженная».