Святой десант - Эндрю Харман

И, лишь с немногими едва слышными шепотками команд, а также несколькими щелчками кнутов для их подкрепления, представление началось.

Заслышав массовое шарканье и лязг цепей, злое сердце Асаддама подпрыгнуло от радости. Зрачки его расширились, когда лучи лавовых прожекторов вспыхнули темно-красным на верхушках окружающих башен, протянув свои зловещие лучи через всю площадь. «Превосходная деталь, — подумал Асаддам, с наслаждением делая глубокий вдох. — Должно быть, это Драгодил придумал».

В крутящихся кроваво-красных столбах появилась убогая толпа синхронных шаркальщиков из Огненных Ям, подгоняемых уколами поблескивающих трезубцев в лапах демонических тамбурмажоров из числа ментагонов. Шаркальщики двигались с идеальной синхронностью в считанных дюймах друг от друга подобно какой-то кошмарной хтонической многоножке — левой-правой, левой-правой…

Даже отлично зная, что их лодыжки стянуты кандалами, Асаддам все равно не мог отказаться от радостной мысли о том, что подобная точность является прямым результатом идеального диктаторства. Каждая из этих проклятых душ четко понимала, что если она сделает хоть один неверный шажок, ее тут же безжалостно проткнут трезубцами с дюжины разных сторон. Разумеется, Асаддам знал, что ужас перед трезубцем преобладал в каждом навеки проклятом разуме местного обитателя. Они будут двигаться как полагается. Даже без кандалов. Кандалы были всего лишь предосторожностью.

Лучи лавовых прожекторов повернулись и сосредоточились на устье широкой аллеи, когда оттуда послышались удары кнутов и басовое рокотание. Асаддам подался вперед, страстно желая увидеть, что же могло производить такой шум.

Четверка мучимых душ втащилась на Греховную площадь. Их голые торсы поблескивали от пота, пока они напряженно трудились позади массивных шаров твердого гранита. Вокруг них вопили и щелкали кнутами дикие демоны. Последовал краткий промежуток, а затем еще четыре гранитных шара были выкачены на площадь, и каждый отчаянно толкало потеющее тело.

Одновременно с противоположной стороны Греховной площади появился отряд давно скончавшихся футбольных фанатов, причем каждый болельщик сжимал в скованных наручниками ладонях факел вечного огня. Глаза Асаддама аж затуманились от эмоций. Ах какая эффективность, какое страдание! Просто роскошь!

Слеза гордости замерцала в уголке глаза главного менеджера, стоило ему только представить себе все это зрелище на фоне знамен и тысяч радостно размахивающих флажками демонов. Асаддам мог видеть, как каждый демон, заранее принужденный испытывать неистовое вдохновение, размахивает своей собственной эмблемой из раздвоенного копыта, скрещенного с трезубцем, — символом Нового Порядка Мортрополиса.

Безусловно, д'Авадону все это страшно понравится.

В Главном муниципальном храме Аксолотля воздух буквально шипел от наэлектризованности страхом и тревогой. Люди рявкали приказы группам своих подчиненных, которые затем резко разворачивались и спешили прочь, чтобы рявкнуть те же самые приказы тем, кто стоял на следующей ступеньке служебной лестницы. Монтеры рискованно болтались на веревочных лестницах, крепя свисающие корзины с розовыми и белыми цветами в тех местах, куда они обычно прилаживалии кривые зеркала или гелевые светофильтры. Оркестр из казу и окарин временами неожиданно вступал в действие, выхаркивал несколько случайных тактов марша в полный неистовства воздух, после чего самым что ни на есть жалким образом умолкал. Дирижер целыми клочьями терял волосы.

А пески времени все сыпались и сыпались с тектонической неизбежностью, безостановочно скользя к тому моменту, когда Блинни Плутт, любимец широких народных масс, единственный профессиональный конферансье Аксолотля и изобретатель бесчисленных коронных фраз возьмет в свои вечные избранницы фигуристую красотку по имени Нибель Меса, 38 — 24 — 36, особу доселе совершенно не известную. В этот момент глаза и мысли всего Аксолотля сосредоточатся на счастливой парочке, пока Блинни Плутт и Нибель Меса будут погружать чувствительные пальцы своих ног в теплое молоко супружества и молиться о том, чтобы оно не свернулось.

И все это преподносилось горному городу Аксолотлю вживую, в полном цвете, благодаря любезности Кормана Макинтоша, изобретателя и продюсера игрового шоу «Сам себе пророк!» Вышеупомянутый Макинтош нипочем не собирался позволить кому-либо об этом забыть.

— Обеспечьте мне абсолютную уверенность в том, что счастливая пара будет освещена самым лестным образом! — прокричал Корман монтеру, рискованно раскачивающемуся на конце веревочной лестницы. — Я должен ни секунды не сомневаться, что решительно все смогут увидеть их в наилучшем виде. Пожалуйста, милейший, никаких там уродливых теней или назойливых высвечиваний!

Монтер в ответ что-то невразумительно прокряхтел, пинком сдвинул вогнутое зеркало на несколько градусов влево и втолкнул перед ним фильтр из мелкой металлической сетки.

Оркестр выдул несколько тактов на три четверти. Все это закончилось диким воплем дирижера.

— Прелестно, просто прелестно, милейший, — принялся утешать его Корман, лишь еле заметно хмуря бровь. — Впрочем, еще только одно. Вы уверены, что все они смогут начать в одном и том же ключе? Да, незначительный пунктик, я знаю, но подобные мелкие детали порой имеют немалое значение. Чао!

Дирижерская палочка заскрипела в опасной близости от точки разлома, согнувшись в плотно сжатых кулаках с побелевшими костяшками.

К счастью для Кормана, он уже оказался вне пределов слышимости и вовсю бушевал на сцене, когда дирижер решил сбросить на кого-нибудь свой желчный гнев. Корману как раз случилось засечь одну из ткачих в тот самый момент, когда она тайком прокралась из заднего помещения и направилась к тщательно припрятанной бутылке авокадового джина. Всего лишь несколько часов тому назад это была вполне девственная бутылка, теперь же она почти опустела.

Дела шли не самым лучшим образом — с тех пор, как Шармани, покровитель моды, стиля одежды и декора, не сумел обеспечить достойное благословение всем соответствующим процедурам. Льняное полотно для специального покроя плаща Блинни совершенно необъяснимым образом потеряло форму и было отвергнуто в пользу мешочной ткани. Публично оглашенные жизненно важные параметры невесты за время, прошедшее между примерками и текущим моментом, непонятно как успели измениться. Несмотря на то что Нибель Меса по-прежнему выдавала свои 38 — 24 — 36, леопардовой расцветки платье из козерожьей шерсти, пошитое в точном соответствии с указанными пропорциями, категорически отказывалось давать возможность для его натягивания. Вдобавок имелся еще и прискорбнейший случай отчаянной аллергии, которую одна из подружек невесты испытывала к козерожьей шерсти. В результате она капитально испоганила первое завершенное платье диким приступом кашля. Как только все заметили липкие сопли, тут же стало понятно, что эта гадость уже не отмоется. А кроме того…