Слово воина - Александр Прозоров

– Как тебя зовут-то, красавица?

– Велора… – неожиданно засмущалась девица и, вместо того, чтобы забрать посудину, принялась теребить ленту в своей косе.

– Остались бы, гости дорогие, – вместо нее взяла ковш женщина, – перекусили с дороги. Мужики наши вернутся, баньку стопим…

– Извини, хозяюшка, – покачал головой Глеб Микитич. – Рады бы, да никак. Поспешать нужно.

– Пропадете, – уже более тревожным тоном предупредила женщина. – Сгинете ни за кунье ухо.

– Я смотрю, цыплята у вас подрастают, – сказал Олег, глядя покрасневшей Велоре в лицо. – Так вы петушкам-то головы сворачивать не торопитесь. Пусть дерутся, орут. Как подрастут – на ночь в разные сараи и в дом пускайте. Глядишь, и обойдется с лихом-то… Да…

Ведун отвернулся, поднялся в седло.

– Вы назад-то собираетесь? – моментально встрепенулась девушка. – Скоро ль? Зажинки дней через десять собираемся устраивать. Приехали бы…

– Это как повезет, – улыбнулся ей Олег. – Сперва туда попасть нужно, а уж потом об обратной дороге думать.

– Да светит вам Ярило во всякий день и всякий час, – приложила руку к губам девушка, а потом коснулась ею ноги Середина.

Толстяк тронул коня, и путники бодрой рысью помчались по дороге.

Этот аллюр Середину нравился меньше всего. Сидишь, как на взбесившейся табуретке: седло постоянно дергается, бьет, ритма не угадать, стоять все время на стременах тоже невозможно, а потому, когда, спустившись со взгорка, купец перевел отряд на широкий шаг, ведун облегченно вздохнул.

– Заскучала девка-то, – подал голос кареглазый воин. – Видать, и погулять не с кем на выселках. Может, Глеб Микитич, и впрямь этим путем вертаться станем?

– Тебе-то что? – хмыкнул толстяк. – Она ведь не на тебя, она на ведуна нашего загляделась. Как, вернешься за девкой, Олег?

– Не знаю, – пожал плечами Середин. – Вообще, девчушка симпатичная.

– А то, – кивнул купец. – Смотри токмо, мужики тут хитрые. Ты с нею гульнешь вечерок на зажитках, а они тебя тут же сцапают, да и обкрутят пред Сварогом. Куда тогда подашься? Они девку за так не отдадут, они тебя рядом с собой осадят. Али порчу напускать станешь?

– Вот еще, – поморщился ведун. – Ко мне девка с ласкою, а я пакость в ответ? Нет, не люблю я таких шалостей. Другое чего-нибудь придумаю…

Сказал – и сам удивился тому, что идея вернуться в деревеньку за небольшим приключением не вызвала в душе никакого протеста. Этак, вместо того, чтобы ответ на заклинание искать, недолго и осесть в этом колдовском мире. Велору ведь, коли путь до конца пройти, заклятье вместе с ним в реальность наверняка не выпустит.

– Велора… – тихо проговорил он вслух, а память тут же услужливо подсунула: «ВЕЛикая Октябрьская Революция».

– Что за бред! – в сердцах сплюнул он. – Наверняка, обычное имя. Скорее всего, скандинавское.

– Ты чего, ведун? – оглянулся на него купец.

– Ничего, – мотнул головой Олег. – Просто слишком много знать вредно.

– А ведь и правда, не то чего-то вокруг… – пробормотал рыжий воин. – Странно что-то…

Толстяк придержал коня, закрутил головой. Середин тоже остановился, осматриваясь. Чего-то в окружающем мире не хватало.

– Птицы! – внезапно сообразил он. – Слышите, какая тишина вокруг? Птицы не поют. Похоже, извела всех тварь нерусская. Наверное, и зверья здесь уже нет…

– Давайте поспешать. – Впервые за весь путь купец выхватил из-за пояса плеть и огрел ею своего чалого. Тот рванул в галоп. Остальные путники помчались следом.

Дорога пересекла широкое жнивье, нырнула в овражек, выбралась наверх, в березовую рощу, обогнула небольшое озерцо, пробилась сквозь малинник. Купец неожиданно осадил скакуна, спрыгнул на землю, приложился к траве щекой. Поднялся, отбежал в сторону, снова приложился. Поднялся, в сердцах ударил кулаком в ладонь. Оглянулся на своих воинов:

– Аплах, дай пирог!

Рыжий слуга развязал суму, достал расстегай с грибами, протянул хозяину. Тот донес угощение до кустов, положил, поклонился. Подождал… Потом повернул назад и побежал к коню. Середин с удивлением увидел в его глазах слезы.

– Ты чего, Глеб Микитич? – подал Олег вперед своего гнедого.

– Берегиня… Берегиня не отзывается… – Толстяк, прикусив губу, поднялся в седло. – Дед мой еще под ее опеку отдавался… Я маленьким видел… Как же так?

Он огрел чалого плетью и тут же резко осадил, с силой натянув поводья, оглянулся:

– Ты правда можешь истребить его, ведун? Можешь? Сделай… Заплачу, сколько скажешь. Только…

Толстяк, не договорив, огрел коня плетью и унесся вперед, предоставив всем догонять его, кто как сможет.

Скачка длилась не меньше часа – у лошадей из-под упряжи, на лопатках, на морде начала выступать белая пена, они натужно хрипели, перепрыгивая многочисленные ручейки и взмывая на взгорки. И только когда по сторонам открылись широкие пастбища, обнесенные деревянной изгородью, Глеб Микитич опять перешел на шаг.

Поля темнели от сочной, высокой травы, дышали жизнью и свежестью, однако же это никого не радовало. Хотя бы потому, что среди всего этого богатства не возвышалось ни стожка, не виднелось ни единого покоса.

– И полей чегой-то не заметно… – вслух пробормотал Аплах.

Дорога обогнула аккуратный округлый холм, на котором росли вековые дубы, пытаясь скрыть высокий частокол. На тыне, переминаясь с ноги на ногу, сидели несколько ворон.

– Вот твари, – поразился Середин. – Ничем их не пронять. Что в лесу, что в городе, что на ядерном полигоне – все им нипочем!

– Вороны в святилище, – соглашаясь, вздохнул кареглазый воин. – Беда.

Впереди открылся поселок, который выглядел совершенно целым: белели затянутые бычьим пузырем окна, торчали над целыми крышами трубы, исправно огораживали дворы плотные – цыпленок не выскочит – плетни. Вот только не виднелось этих самых цыплят. Равно как и свиней, коров, собак, овец, коз… И людей тоже.

Путники спешились у крайнего двора, толкнули калитку, вошли внутрь. Толстяк, недовольно пыхтя, завернул в дом, Олег двинулся следом.

Внутри избу примерно пополам разгораживала большая русская печь, с занавесочками по обе стороны лежака наверху. Топку закрывал железный лист с приклепанной рукоятью, на приступке стояло два глиняных горшка, чуть выше, в специальных выемках сохли порядком стоптанные поршни. Густо пахло тухлятиной, а потому в первый миг Середин даже не решился перевести взгляд в горницу, боясь увидеть там разложившиеся тела. И только когда толстяк, громко топая, прошел через комнату к обитому медью сундуку, ведун решился проводить его взглядом.

В горнице имелось несколько лавок, грубо сколоченный стол, на котором лежали пила и топор. В обоих углах стояло по сундуку, и на том, что слева, в глиняном узкогорлом кувшинчике засыхал цветочный букет.