Приносящая надежду - Тамара Воронина

Когда разговор перекинулся на нее и ее достижения, она и не заметила. Маркус доставал Гарвина расспросами о видениях, довольно общими — ему просто было интересно, Гарвину и отвечать не хотелось, отчего-то ранила его эта тема, и Маркуса осаживать не хотелось, поэтому он вяло что-то говорил, напирая на то, что видения можно и нужно учитывать, но уж никак не надо слепо им следовать, и как пример приводил себя под виселицей и с петлей на шее. Ну а тут логическим продолжением был гражданским подвиг Лены, которая необыкновенностью своей… и так далее.

— Ну когда вы наконец поймете простую такую истину, — вздохнула она, — что вы все куда значительнее, ярче и интереснее меня. Просто силу эту природа мне отвесила не поскупившись.

— А чем я ярче? — удивился Маркус. — Девочка, да я кто был — обычный Проводник, наемник…

— А стал моим спутником и считаешь, что это высшее твое достижение.

— Считаю, — еще больше удивился Маркус. — Конечно. Делиена, ты и правда не понимаешь? Да в моей жизни впервые появился смысл. Я если и стал кем-то… ну мало-мальски значимым, так только благодаря тебе.

— Наоборот. Я стала тем, чем стала, только благодаря вам.

— Смешная ты, — нежно улыбнулся Милит. — Много ты встречала женщин, за которыми четверо мужчин готовы идти куда угодно?

— Странницы не берут спутни…

— Ни один эльф не пойдет за Странницей, — сообщил Гарвин. — Мы, конечно, Странниц чтим и так далее, но не более того. Маркус хотел к какой-нибудь пристроиться только ради дороги. Ни силы ему не надо было, ни чего-то другого. Аиллена, нравится считать себя пустым местом — считай. Но я не настолько не верю своим… глазам.

— А хотел сказать — видениям, — заметил шут. — Гарвин, ну не верю я, что ты видения свои вовсе в расчет не принимаешь. Ты не хочешь об этом говорить совсем, и этого я тоже не понимаю. Разве мы не друзья?

— А что изменится, если я о них буду говорить? Это не Дар, шут, это Кара. Проклятье.

— Ничего подобного, — покачала головой Лена. — Это способность видеть глазами другого. То есть ты видишь то, что уже кто-то видел.

— Перепила, — кивнул Маркус, — как кто-то мог уже видеть будущее?

— Я могу идти по мирам, а кто-то — по векам.

От наступившей тишины проснулся Гару, осмотрелся, беспорядка не увидел и снова уронил голову на лапы. Лена поспешно объяснила:

— Я это не придумала. Я разговаривала с Кристианом.

— А что он такое?

Лена рассказала все, что услышала от Кристиана и увидела в его глазах… нет. То, что он показал ей. Неважно. Ей показалось, что он не врал. Во всяком случае, это очень хорошо укладывалось в систему ее представлений о мире. И, как оказалось, не только ее. Задумался Гарвин, не склонные к философствованиям Милит и Маркус переглянулись, а шут произнес:

— Складывается. А что Мур говорит?

— Мур ругается и считает, что это нам знать пока рано.

— Зачем ты сказала им?

Гару взвился с намерением вцепиться Кристиану в горло, но Милит его поймал в воздухе и с трудом удержал.

— Собака не может причинить мне вреда.

— А я не о тебе беспокоюсь, а о собаке, — сказал Милит, покрепче обнимая Гару. Кристиан сел напротив Лены.

— Зачем ты сказала им?

— Чтобы знали. А что?

Город был странный и шумный. Странный всем — архитектурой, планировкой улиц, деревьями, которые росли прямо из домов и возвышались над ними больше, чем Эйфелева башня над Парижем. И тот, чьими глазами — или чьей памятью — Лена видела этот город, его не любил. Он любил дорогу, любил новые ощущения, любил новые впечатления. Нет, конечно, он возвращался. и даже, может, чаще, чем многие другие бродяги: он был привязан к жене, любил детей, но дороги он любил больше. Ему нравились разные расы, нравились разнообразные миры с нерациональностью законов, с глупостями традиций, с мелкой грызней между расами или даже представителями одной расы. Он, пожалуй, старался избегать миров, где гремели войны, не потому что был чувствителен, просто не понимал. Они живут и так очень мало, так еще стремятся поуничтожать друг друга и самих себя. Никогда не воевали гарны, но гарнов было так мало, что жили они сами по себе, изолированно или нет, никогда не склонялись на чью-то сторону и даже не пытались постоять за себя. Чаще они просто уходили из района военных действий и возвращались, когда войны стихали. Но если дрались, то отступали многократно превосходящие силы противника. Оркам и повода не нужно было, чтоб ввязаться в драку, но свою агрессивность они охотно расходовали на разбойников и прочих лихих людей, нанимались в охрану или в стражу, а собственно войн не начинали. Были они туповаты, что уж говорить. Тупиковая модель. Однако оказались живучи… Гномы предпочитали зарываться в горы, однако мягким нравом не отличались, в ответ на малейшую обиду хватались за оружие, может, именно потому становилось их все меньше. Эльфы, конечно, были вершиной творения. Пожалуй, за ними шли люди — конечно, несовершенны, но развиваются стремительно, умны, хитры, агрессивны, трудолюбивы… Наблюдать за ними было интереснее всего. А совершенство эльфов быстро приедалось…

Зачем понадобилось заселять разные миры? Он думал иногда, что специально — ради удовольствия ученых, имеющих возможность следить за развитием результатов своих опытов, ради удовольствия таких бродяг, которым просто не сиделось дома. Как можно просидеть такую длинную жизнь в одном мире и не свихнуться от скуки? Тем более мир СКУЧЕН. Регламентирован при кажущейся свободе. Уж он-то знал, потому что имел с чем сравнивать.

Единственной его обязанностью, в общем, был отчет перед учеными. Он знал, что это именно обязанность, хотя никто об этом не говорил, никто отчета не требовал и никаких мер не предпринял бы. Может быть. Он не был уверен.

Ученые не любили то, что создавали. А он — любил. Любил эти забавные создания, похожие и не похожие на него самого. Даже внешне. Особенности глаз и зрения, строение скелета, реакция — достались эльфам. Смуглость кожи и изрядная физическая сила — оркам. Склонность и привычка к тяжелому и порой бессмысленному труду — гномам. Тонкий вкус и интеллект — гарнам. И всего помаленьку людям. Эльфами ученые гордились, потому что эльфы больше были похожи на них самих. У гарнов, увы, внешность подкачала. А эльфы получились даже красивее создателей. Гармоничнее.

Но почему-то именно эльфов они и испытывали на крепость больше всех. Миров кругом было множество: зачем надо выпускать людей в миры, заселенные эльфами? зачем смотреть, как люди постепенно начинают теснить твою гордость, как твоя гордость с равнодушным презрением отступает — но отступает же, и даже за оружие берется как бы нехотя, не веря в победу, проигрывая войну за войной. Он знал, что это не цепь случайностей, а вполне четкая закономерность. Совершенству эльфов явно не хватало воли к жизни, которой с избытком было у людей, которые жили так мало, что и говорить об этом было странно.