Ариадна из чугуна и стали - Виолетта Орлова

– Завтра приедем в «Заветы». Я очень жду этого момента.

– Почему?

– Наконец, встречусь со своим другом.

Глава 12, Угольный ящик

32

Станция Заветы интриговала уже одним только фактом, что она была последняя. А что за ней? Каверны или призрачный город мечты, куда уже никто не надеялся попасть?

Жизнь пассажиров немного стабилизировалась, поезд словно вышел из круговой кривой, теперь двигаясь более ровно и спокойно. Люди думали о скорой остановке, Жан вроде неплохо справлялся со своими обязанностями. Впрочем, об этом не было известно с достоверностью, однако новых проблем не возникало, стало быть, сын почившего начальника без труда вошел в свою роль. Расследование убийства Мэрридит тоже вроде затихло, наверное, Грейс решила все силы пустить на выяснение обстоятельств смерти Луи Риваля. Странным оказалось то, что Грета так и не донесла на Жана. Впрочем, Элли предвидела нечто подобное: одинокая и по уши влюбленная сестрица цеплялась за Жана, как опаздывающий за поручень вагона. Наверное, ей ужасно льстило, что такой авторитетный красавец обратил на нее внимание, а теперь уж и подавно, ибо влияние Жана с момента гибели отца значительно расширилось. Если ранее к нему обращались просто «господин Риваль», то теперь добавляли к этому «достопочтенный» и смотрели так умильно, жирно, точно им в глаза залили машинного масла. Элли сама была свидетельницей того, как лебезили официантки, когда Жан заявился на ужин в вагон-ресторан. Они буквально стелились ему под ноги, точно путеочиститель паровоза. Жан, на удивление, оказался весьма невосприимчивым к женским чарам, да и вообще выглядел излишне серьезным, насупленным. От всего его облика, ранее легкомысленного и насмешливого, веяло чем-то мрачным. Элли обратила внимание на тот факт, что он неряшливо одет, а прекрасная рыжая грива, которую он так старательно укладывал волосок к волоску, неопрятным гнездом вьется на голове. Впрочем, это не казалось совсем уж странным или необъяснимым: Жан потерял отца, его можно было понять. Но Элли все равно стала подозревать его. Даже сейчас, когда все мысли ее клубились вокруг скорого прибытия на станцию, она время от времени думала о Жане. А еще она колебалась, стоило ли докладывать Грейс об их разговоре с сестрой…

***

Эдвард сидел на своем вечном посту – открытой площадке с деревянной лавкой, и тоскливо наблюдал за дорогой. Суконные шаровары, соболиная шуба, валенки и горячие кирпичи отнюдь не помогали ему согреться, холодный ветер жестоко резал щеки, руки закоченели, голова сделалась чужой и тяжелой, словно принадлежала покойнику. Снаружи поезда было так холодно и промозгло, что бедняге показалось, будто его зубы прямо во рту превращаются во льдинки и стоит ему поплотнее сжать их, как они раскрошатся и посыпятся изо рта. Ну ничего, терпеть осталось совсем недолго, скоро станция, а значит, по сигналу машиниста тормозильщик должен был прижать тормозные колодки к колесным парам при помощи специального рычага. А потом – долгожданный покой.

Эдвард поежился. Его одолевало странное наваждение. Он боялся, что потеряет сознание и свалится в непроглядную мглу. Унылый холмистый край, покрытый бесконечным серым саваном из пепла, вызывал отчаянную тоску. Небо заволокло дымкой, однако из-за ее нечеткого покрова осторожно выглядывала луна, освещая мрачные контуры холмов и кустарников. Ариадна скользила по едва выступающим из мглы рельсам, точно корабль по волнам в сильный шторм, все вокруг плыло, мельтешило, укачивало в безумной пляске. Странно, что так темно. А ведь скоро уже должна показаться станция. Последний приют. Эдвард жадно втянул носом воздух: маска мешала ему насладиться им в полной мере, однако он отчетливо ощутил запах керосина, шпальной смолы, гари – знакомые и весьма приятные для него ароматы, сопровождавшие его всю дорогу, точно добрые друзья. В самом деле, у него и не было иных друзей, кроме неодушевленных. Впрочем, тормозильщик не чувствовал себя обделенным в этом плане. Эдвард ощутил, как ресницы слипаются, веки набухают, ужасно захотелось спать. Смертельная усталость давала о себе знать, но между тем тревога непонятного происхождения клубилась в его спазмированных мыслях. Он так любил Мэрри, жаль, что той пришлось умереть.

Неожиданно три коротких свистка мучительно полоснули по ушам. Один, второй, третий… Эдвард нервно дернулся, руки почти машинально схватились за рычаг. Тормозить, тормозить немедленно! Ему вдруг наяву представилось, как поезд наезжает на преграду, вагоны с отвратительным грохотом ударяются отбойниками друг о друга, стекла вылетают из окон и разбиваются вдребезги, крыша слетает, внутренности превращаются всмятку, раздается отвратительный скрежет расплющенной машины, искореженный поезд будто раненый воин корчится в агонии, а вокруг витают только шум, зубовный скрежет, плач и смерть.

Эдвард попытался замедлить ход огнедышащего зверя; он искренне надеялся, что тормозильщики из других вагонов не подкачают и также с силой давят на спасительный рычаг. Строптивая Ариадна заартачилась: она хоть и снизила скорость, но все же не так быстро, как мечталось Эдварду. Лоб тормозильщика покрылся испариной, пот, выступивший на висках, тотчас застыл, руки заледенели. Что произошло? Какая гиблая преграда оказалась на их пути?

***

Впрочем, никаких преград не было, они просто экстренно затормозили. Кстати, никаких станционных смотрителей, путевого сторожа, предупреждающих огней, встречающих, носильщиков и навязчивых торговцев тоже не оказалось. Промежуточная станция представлялась смертельно заболевшим существом, доживающим последние дни. Морщинистая, угрюмая, без проблесков надежды. Вокзал напоминал дряхлого ворона, а мощенный брусчаткой перрон, застывший в паровозном пару, – сухую безжизненную корягу, в которую тот вцепился всеми своими когтистыми лапами, не желая отпускать. Трудно было вообразить место более запущенное и глухое, нежели эта одинокая станция, последний оплот человеческого мира. Фонарь Ариадны, прикрепленный у основания трубы, освещал длинную полосу перед собой, отчетливо выявляя из мрака призрачное вокзальное здание, на котором красовалась причудливая надпись: «Заветы».

Ариадна, пытаясь прийти в себя после столь резкого торможения, сварливо попыхивала дымом. Пассажиры судорожно припали к окнам: снаружи можно было разглядеть их испуганные, побледневшие лица – точно восковые маски, приклеенные к мозаичным стеклам. Конечно же, они совершенно не понимали, что происходит.

– Уважаемые пассажиры, просьба не беспокоиться и оставаться на своих местах до полной остановки поезда, – послышалось в громкоговоритель и эхом пронеслось по всем вагонам. В этом заявлении, впрочем, крылось несколько противоречивых сведений: во-первых, поезд уже остановился, причем довольно резко и неожиданно. Некоторые лежебоки умудрились свалиться с кроватей, а бодрые наблюдатели за дорогой – стукнуться лбами о стекло. Во-вторых, их просили не беспокоиться, а так обычно делают именно в тех случаях, когда как раз-таки появляются поводы для тревоги. Легкое оцепенение и замешательство длились недолго, на смену им пришла паника. Люди вскакивали со своих мест,