Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Будто бы питаясь Бодиным гневом, Сергей Викторович, наоборот, стал особенно навязчив, кружил вокруг Боди, как шмель, впавший в нектарный делирий, и растерял последнее чувство такта. Боде казалось, продюсер теперь и вовсе поселится в его квартирке, и только брезгливость, которую Сергей Викторович испытывал к этим стенам, кажется, спасала Бодю от его постоянного присутствия. Везунчику становилось все очевиднее, что с продюсером пора завязывать.

Каждый день он думал, как сообщить, что следующее шоу станет последним в их совместной карьере. И все не решался. Сергей Викторович, довольно улыбаясь и потирая сухие ладони, похвастал, что ему удалось раздобыть воздушный шар. По задумке продюсера, Боде предстояло вознестись над городом, после чего шар взрывался и горел, а корзина с Бодей внутри летела вниз. План этот держался в секрете: предполагалось, что взрыв станет неожиданностью для зрителей. Шар оставил на Боде шрам от ожога и костную мозоль на ключице. Каждый день Бодя вел сам с собою внутренний торг: поговорить с Сергеем Викторовичем сегодня или отложить на завтра. Каждый день в одиночестве Бодя решал, что сегодня, но стоило знакомой фигуре в светлом плаще переступить через порог и по-хозяйски оседлать стул, Бодя тушевался. Он опять кивал в ответ на предложения продюсера, как игрушечная собачка на панели машины, которую он то ли видел, то ли выдумал. Когда Сергей Викторович предложил ему посидеть часок в клетке на дне сероводородного озера, Бодя с тоской подумал, что в этот раз хотя бы шрама не останется.

Бессмертие теперь совсем не радовало Везунчика. Самоубийства превратились в рутину, обыденность. Суперспособность больше не ощущалась как нечто уникальное, принадлежащее только ему. Теперь он стал лишь вещью, послушной чужой обволакивающей воле. Воля эта не несла в себе выраженного насилия. Все происходящее с Везунчиком было частью его собственного выбора – выбора, который он совершал каждый день, перенося дату судьбоносного разговора. И винить в этом, выходит, тоже было некого – разве что себя самого. Но эта мысль Боде не очень нравилась, и он загнал ее поглубже, искусственно расцарапывая у себя в душе расплывчатую претензию к Сергею Викторовичу. И если бы кто-то вдруг спросил его: «За что ты, Бодя, так злишься на Сергея Викторовича?» – он смог бы ответить лишь: «А чего он?!»

А он тем временем – ничего. Приходил все такой же благостный, и вежливый, и с юморком, будто и ведать не ведал, что к Боде вернулись страшные сны, где он сидит в очереди к неведомой двери, а за дверью… Теперь Боде казалось, что за дверью притаилась, посмеиваясь, чужая, равнодушная воля, приказывающая всем входящим делать что-то, а вот что – она решала сама. И воля эта была настолько мощной, что даже если не было у человека ноги, а воля командовала не подавать виду, то он и ходил без ноги так, как ходил бы с ногой, не имея возможности противостоять. И брал без руки, и смотрел без глаз, и поэтому выходили все из кабинета с такими счастливыми и безмятежными лицами – чужая воля не давала им чувствовать то, что они чувствовали.

Сергей Викторович, несомненно, замечал, что с Бодей не все ладно, недаром же спрашивал его каждый раз, отчего он так молчалив и невесел, но ничего в связи с этим не предпринимал. Бодя с каждым днем все больше убеждался, что коварный продюсер ведет себя так потому, что не хочет отпускать Бодю от себя.

С Наташей Бодя познакомился на Перекрёстке. Она подошла откуда-то сзади. Слегка наклонилась над ним, коснулась плеча. От нее пахло свежестью: от отглаженной формы, от белых нежных рук. Спросила на ухо, сквозь обычный шум: «Ты ведь Богдан?» И когда Бодя кивнул, улыбнулась: «Лимонад будешь?» Весь вечер она подходила то к одному игроку, то к другому, подносила стаканы. Работала Наташа не одна: кроме нее зал обслуживала еще пара женщин. Но у тех лица были пергаментные, мрачные, брови насуплены. Разговаривали обе неохотно и даже грубо. Еду на Перекрестке не подавали, а пить Бодя, как назло, не хотел. Ему казалось нечестным врать Наташе при первой же встрече, и от лимонада он отказался. Наташа отошла к кому-то другому, и Бодя весь вечер думал, зачем мог бы ее снова подозвать. Но так и не придумал.

Он вообще не любил обманывать. Может быть, поэтому он так медленно учился играть в карты и выигрывал все еще очень редко. Тем более он не любил обманывать женщин. С женщинами у него с самого начала складывалось сложно. В прошлой, смертной его жизни они либо хихикали над ним, либо опекали как маленького. В таком их отношении Боде виделось что-то смутно обидное. Ему хотелось другого, но чего именно, он не понимал, а потому и объяснить не мог. Иногда, когда девчонки подходили к нему слишком близко или в шутку прикасались к нему, он начинал волноваться, ему становилось горячо и стыдно. Он не улавливал чего-то важного, чего-то, что бабушка ему не объяснила, а спросить у других он не мог, потому что даже не понимал, о чем таком ему спрашивать. Иногда ему хотелось подольше быть подле одной или другой девушки, говорить с ними, трогать или даже ущипнуть повыше локтя, где рука больше всего напоминала упругий дрожжевой пирог с начинкой из капусты и яйца, какой пекла бабушка. Он щипал, но не больно, девчонки снова хихикали, могли отпихнуть его или сказать: «Отстань».

Понимание пришло позднее, уже после бессмертия. Оказалось, женщины были источником удовольствия – подобное удовольствие он испытывал и раньше, сам с собою. Желания его в адрес женщин стали простыми и прямолинейными. Они хотели его славы, его денег, его тела – и не считали нужным это скрывать. Однажды – он увидел это собственными глазами – за него даже подрались несколько девушек. В ярости они оказались настолько безобразными и пугающими, что Бодя поспешил сбежать, пока драка не окончилась. Так и вышло, что постепенно он привык любить женщин механически, словно нужду справлял.

На Перекрёстке дамы точно так же охотились на кумира – Виталика по прозвищу Шулер.