Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Так постепенно он изжил, износил, смолол свой страх. Он всплыл на поверхность Потока. Он стал подростком – лохматым, мосластым, тощим, похожим на всех других подростков, разве что в школе он учился не со всеми, а отдельно: отдельно ходил к учительнице, отдельно складывал буквы в слова, а слова в предложения, отдельно легко и весело рисовал линии, составлял из них круги и квадраты, надписывал углы и стороны цифрами, менял их местами. Богдану казалось, что вместе с линиями, цифрами и фигурами в голове у него выстраивается в особенном порядке весь мир, все, что его окружает: его дом и соседние дома, координатные прямые улиц, фракталы сосновых веток, как прежде линии на обоях в его комнате. Углы перекрестков дают в сумме всегда триста шестьдесят, как их не переставляй, и в этом есть одновременно какая-то успокаивающая определенность и вместе с ней удивительная магия, привычная всем вокруг, только не ему.

Он закончил девять классов, и его взяли учиться на закройщика в швейный колледж. Профессию считали женской, но ему, пусть и крупному, но совсем домашнему мальчику, мужской коллектив был противопоказан – так говорила бабушка. А девки – что девки, может, и подберет какая, ты парень видный, подумаешь, было, мало ли что было, а что, лучше, что ли, с пьяницей жить. Бабушка так до конца и не признала, что он нормальный, что он как все, а не признав, не могла и не считала нужным врать. Даже окончив школу, даже став почти самостоятельным, внук оставался для нее немного дурачком и по-прежнему «наказанием». Или, как однажды в ответ ей обронил дед, «скорее тогда уж искуплением».

Правда, девять классов Богдан окончил только к двадцати годам и оказался в одной группе с пятнадцатилетними девицами, один парень на группу, если не на весь колледж, большой, заметный, с длинными ногами и ручищами, которые не знал, куда девать. Ни руки, ни ноги, ни всего себя, потому что само нахождение в одном помещении с другими людьми – не бабушкой, не дедом и не учителем – приводило его в смятение. Первые недели он мучился; девицы не таясь хихикали над ним. Он слышал их смешки, ловил взгляды, и от них еще сильнее разгорались его огромные слоновьи уши, становились как два светофора, пульсировали, отвлекали, горели, и жар их затапливал всю голову, мешал Богдану слышать и понимать. Но постепенно, день за днем, привыкал он и привыкали к нему, смешки стихали, уши остывали и бледнели, а девицы, все те же девицы, что хихикали, со временем прониклись к нему теплотой, почти сестринской, стали его опекать, назвали талисманом группы, баловали как беспризорного ребенка. Его особые отношения с линиями и цифрами очень пригодились, когда он чертил выкройки, рассчитывал вытачки и складки, вычислял углы срезов и нужным образом располагал их на ткани, стараясь, чтобы было как можно меньше обрезков. С виду Богдан привык к людям, научился болтать обо всем и ни о чем, стал понимать шутки и перестал обижаться на подтрунивания, даже подтрунивал сам и все меньше и меньше отличался от сверстников. Он полюбил запах классов и мастерской, гладкий ход тонкого сушеного обмылка вдоль метровой деревянной линейки с почти стертыми цифрами, за которым на ткани оставался светлый, легкий след, лязг огромных портновских ножниц, бурление пылинок в солнечных лучах наискось через мастерскую, протестующий хруст сминаемых остатков миллиметровой бумаги, душный, шерстяной пар от утюга и размеренность, в которую, как швейная машинка в кожух, теперь упаковалась вся его жизнь.

От страхов осталось смешанное чувство холода за грудиной, сны ему или не снились вовсе, или наутро мелькали в памяти пестрыми лоскутами, разрозненными, как те, что оставались от выкроек, их потом собирали некоторые девушки и плели из них половики и паласы. Он закончил колледж и поступил на работу в ателье, жизнь его встала, казалось, в правильную колею, в колею, как у всех, нормальную, предсказуемую, в обыденную круговерть с завтраками, обедами, ужинами. Внутри него освободилось много места, оно пустовало, а человек пустовать не должен. Человеку хочется наполнять себя: впечатлениями, знаниями, другими людьми. Но люди, окружавшие Богдана, никак не могли наполнить его: слишком другим он был или слишком много места освободилось в нем, но он все время ощущал свою пустоту. Сначала она будто бы не мешала ему, потом он осознал, что все же мешает, но не знал, что с ней делать. Страх сменился тоской и одиночеством, Богдан чувствовал себя лишним на живых, кипучих улицах Чудного. Старики его дряхлели, дед почти перестал выходить из дому, и бабушка, раньше мечтавшая сплавить свое «наказание» в самостоятельную жизнь, прекратила вести об этом всякие разговоры. Ее теперь устраивало, что наказание все время здесь, при ней, да хоть бы и дурачок, но есть с кем словом перекинуться, и начистить к вечеру на пару картошек больше не так уж и сложно.

Глава 18

Отремонтированный корпус ПНИ выглядел совершенно нежилым. Все окна на первом этаже забиты оргалитом. Иксы лестниц без перил тонули в темноте, и Ольга, поднимаясь, жалась к стене. Серая штукатурка царапалась и пачкалась. На верхних этажах из расширенных под коляски пустых дверных проемов в коридор лился свет. Шуршала под ногами бумага, укрывавшая свежий линолеум. Ольга нагнулась, подсветила телефоном: измаранные, покалеченные выпуски «Чудных вестей» устилали пол. С пятого этажа она крикнула «У-у-у!» в сиротливую шахту лифта, звук соскользнул вниз и увяз в бетонной сырости. Чтобы дать тепло хотя бы к осени, надо было поставить батареи, не помешали бы и раковины с унитазами. Ванны тоже не нашлось ни одной. Эхо играло с Ольгиными шагами, пуляло их в стены и потолки, перебрасывало у нее за спиной из руки в руку, пугало чужим присутствием. Но стоило остановиться, и оно замирало, распластывалось за ближайшим выступом, не оставляя сомнений в том, что Ольга здесь совсем одна. Очевидно было, что пока здание в таком состоянии, никого в него не переселят.

Съездить в «Энергию» по теплой весенней погоде вместо того, чтобы сидеть в редакции, представлялось не заданием,