Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

при кошках, вот и при нем тоже всё обсуждали. Он не обижался: просто не связывал их разговоры с собой. Ему привычно было, что эти двое, которые живут с ним, дают ему еду, моют его, разговаривают с ним при посторонних ласковым, усталым тоном, – ему привычно было, что они иногда обсуждали кого-то, кого он не знал, вздыхали, что этот кто-то мог бы ходить сейчас в третий класс, а потом в четвертый и в пятый. Говорили: это не бери или зачем это хранить, ему это не пригодится. Он знал, что это ракетки, или ролики, или мяч, но ни ракетки, ни ролики, ни мяч никогда не имели к нему отношения, он был сам по себе, отдельно, под водой, а что там текло над ним – это все его не касалось. Важное было здесь, на дне: он научился прятаться от нее, умел вовремя скользнуть под кровать или стечь со стула под стол, и теперь днем ей было до него не добраться, но ночами он приходил все в тот же дом, где люди ждали своей очереди перед дверью со стеклянными мутными вставками. И он тоже ждал, и ему было так страшно, что в конце концов он понял: ему так страшно, потому что в кабинете тоже ждет его она. Это другим просто отнимут часть тела, и они выйдут и будут слоняться по коридорам как ни в чем не бывало. А он не выйдет, попросту не выйдет, она заберет его целиком. А очередь все подходила и подходила, он сидел все ближе к двери с тремя мутными стеклянными вставками, над которой хищным зеленым огоньком подмигивала лампочка, когда наступало время войти следующему, и вот-вот лампочка должна была загореться для него, и вот-вот дверь должна была приоткрыться, и его ладони, и спина, и весь он покрывались липким, а когда покрывались и ступни, он просыпался, задыхаясь, сердце прямо из галопа замирало, словно его осаживал невидимый всадник, и снова все звуки, даже собственное дыхание, Богдан слышал как рыба. Тут же соскальзывал в спасительный подкроватный домик. Там уже ждала его подушка, бабушка давным-давно клала туда подушку, и даже одеяло тоже ждало его там. Богдан дышал, приходил в себя, потом распрямлялся, вытягивался на спине, шагал глазами по рейкам дна, еле угадывавшимся в темноте, трогал их пальцами. От их деревянной твердости ему становилось легче.

Заговорил Богдан только годам к двенадцати, чем шокировал своих стариков. Незадолго до этого он стал понимать, кто тот, о ком бабушка с дедом иногда судачат. Наказание (они часто говорили про какое-то наказание) – это он и есть. Наказали за что-то их, бабушку и деда, но за что наказали и почему он наказание, Богдан не понимал. Вот же он (Богдан к тому времени уже умел смотреть в зеркало одновременно и на себя, и так, чтобы каждый момент видеть, нет ли у него за спиной ее) – вот же он стоит и выглядит как человек. У него голова с глазами и ушами, большими красно-розовыми ушами, руки, он может рукой схватить себя за нос или ухо, может показать язык, потянуть себя за короткие волосы – так почему же он наказание, если он человек, разве ж человек может быть наказанием? Но перед зеркалом было сложно об этом думать: он тут же отвлекался и разглядывал себя. А не перед зеркалом быстро забывал, что думал про наказание. Так и получилось, что Богдан долго не мог найти ответ на эту загадку и все возвращался к ней и возвращался, но так и не узнал. Даже когда бабушка поверила, что он такой же, ну или почти такой же нормальный, как и все остальные, она так ему и не ответила, почему же он наказание. И его аргумент, что он уже все понимает и даже вот-вот окончит школу, не сработал.

Он вынырнул из-под толщи своей воды и огляделся вокруг. Штора на окне была светло-коричневой в клетку, под ней скользкий тюль, окно смотрело на улицу, на улице дул ветер, визжали и бегали дети, нюхала что-то у зеленого заборчика косматая собака с хвостом-бубликом. В шкафу-пенале в углу за письменным столом появились книжки: одна полная букв, другая – цифр. Постепенно букв становилось больше, они были везде, их складывали вместе. Иногда у Богдана выходило сложить несколько слов и вдруг из них получался смысл: в первый раз он так обрадовался, что захлопал в ладоши, хотя смысла было не так уж и много – что-то про гулять, и парк, и мы, и мороженое. Но все перевернулось, и он понял, кто эти мы и где этот парк, и сладким молочным вкусом во рту растворилось слово «мороженое». С цифрами было еще легче, они как будто ждали только одного: когда он всех их запомнит по именам. Тут они начали прыгать из стороны в сторону, меняясь в прыжке, складываясь меж собой, преображаясь, выстраиваясь в линию. А потом он и вовсе понял, что может управлять этой линией, собирать их в ряды, играть ими, обозначать одними и теми же цифрами разное – и обозначенное все равно оставалось правильным.

Тогда же отступили страшные сны, он все реже бывал в хижине, и хорошо, что отступили, потому что он уже мог разговаривать, и, если бы они не отступили, ему пришлось бы рано или поздно о них кому-то рассказать: может быть, бабушке, может, учительнице, которая показывала ему, как лучше всего управляться с шустрыми цифрами, а может быть, доктору, с которым он встречался регулярно. Но сны отступили, а значит, и рассказывать было незачем, только вспоминать. Забыть эти сны он все равно не смог бы, слишком много лет он ждал у двери с мутными стеклянными вставками. Он вырос и уже не мог скользнуть под кровать; теперь, чтобы спрятаться, пришлось бы искать какие-то новые места, а какие места могут быть в маленькой комнате с кроватью, столом и парой небольших шкафов: одежным и для книг. Однажды Богдан распахнул по надобности дверь в одежный и долго смотрел внутрь, словно бы силясь что-то вспомнить, да так и не вспомнил.

Он наблюдал за другими. Он пытался понять, почему они не прячутся, почему не боятся, что она придет за ними, ведь он уже знал, что смерть ищет не только его, она приходит ко всем. Но всех это как будто бы не беспокоило – во всяком случае, точно не так, как это беспокоило его. Они спокойно жили снаружи, ходили по