Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Гавриловы, казалось, даже не заметили их ухода: старший завороженно наблюдал за тем, как его сын тянет золотистую полосу на водочной крышке.

На почтовом ящике алкашей никакого замка не было. Дворничиха дернула дверцу, сунула внутрь пятерню и вытянула уже знакомый, сложенный вдвое лист. На лице ее отразилось удовлетворение.

– Не соврал, пьянь, – заметила она.

– И что теперь? – Шапочка нервно переступил с ноги на ногу.

– Мне надо поразмыслить, – ответила Дворничиха. – Мы поговорим обо всем позднее, а теперь Пиаф срочно должна пи-пи.

– Да и я хотел бублик прикупить к завтраку, – вспомнил Шапочка.

И они наконец разошлись, каждый по своим надобностям.

Молодой, хорошо одетый мужчина, заслышав от дверей тяжелую поступь Дворничихи, остался в туалете Гавриловых, куда зашел незадолго до этого. Прислушиваясь к беседе на повышенных тонах, он вертел в руках черную папку из кожзама и оглядывал ржавые трубы и ободранные стены, на которых когда-то, вероятно, был кафель. В доме номер семь по улице Задорной вот-вот должны были начать капремонт, но знали об этом пока немногие. Располагался дом в отличном районе: неподалеку от центра, в двух шагах от приличного, зажиточного частного сектора: даже ведомственный прокурорский дом здесь же поставили.

Едва непрошеные гости скрылись за дверью, парень прошел по длинному коридору к накрытому столу и, потерев руки с преувеличенным энтузиазмом, опустился на табуретку справа от старшего Гаврилова. Папку он положил на колени. Дозатора на открытой бутылке водки не оказалось. Трижды булькнув, наполнились рюмки, оба Гавриловых тут же схватили свои, хищно всматриваясь в закуску.

– Погодите, погодите, – произнес молодой человек, – без тоста нельзя. Давайте выпьем… – Он покачал рюмкой, и жидкость внутри масляно мазнула по краю. – …за успех нашей сделки. Представляете: свой дом, лес! – Он повел свободной рукой. – Река, рыбалка. Красота! Что еще надо? Не эту же конуру. – Он огляделся с притворным неодобрением.

– В ебенях, – откликнулся младший Гаврилов.

– Ну что ж, – возразил риелтор. – Ближе хороших мест не найдешь. И за такую цену.

– Ладно, хорош трындеть. – Старший Гаврилов отломил кусок хлеба, положил рядом с собой и взял соленый огурец. – Вздрогнули.

Риелтор поднес рюмку ко рту, делая вид, что тоже выпьет, а сам зыркнул на клиентов. Оба дрогнули кадыками, поочередно отставили опустевшие рюмки. Отец занюхал хлебом и надкусил огурец, сын, сморщившись, схватил вилку и ковырнул жир на тушенке.

– Между первой и второй, – сглотнул отец, – сами знаете. Лей, Володь.

«Володь» снова последовательно булькнул бутылкой, чуть помедлив над полной рюмкой риелтора.

– Не могу с утра, не лезет, – извиняющимся тоном произнес тот. – Просто поддержу компанию.

– Как знаешь, – дернул плечом младший Гаврилов.

– Ну, вздрогнули.

Следующая порция немедля скользнула за первой. От риелтора не укрылись алчные взгляды клиентов, которые они поочередно бросили в угол, где в пакете ждал их второй пузырь. Собираясь «на дело», он позаботился, чтобы выпивки было достаточно.

– Давай, Володька, лей, – снова распорядился отец.

Володька тут же схватил бутылку, разлил остатки, пустую тару сунул под стол.

Риелтор попытался понять, можно уже переходить к делу или стоит еще немного подождать. Но по лицам обоих Гавриловых сложно было определить степень их опьянения. Отец взялся за пачку папирос и спички, лежавшие на краю стола. Смял картонную трубочку, тщательно вставил в рот, поджег, затянулся. Сизый дым пополз по комнате.

– Куришь? – спросил Гаврилов-старший.

– Н-нет. В смысле, не такие крепкие. Такие не могу. У меня электронная.

– А, – махнул рукой Гаврилов, – свисток этот. Баловстводно…

Он вдруг закашлялся, сильно, резко, рука его потянулась к горлу, папироса выпала и покатилась по грязному полу. Слева от него вторил таким же припадочным кашлем и сын. Глаза у обоих полезли из орбит, они захрипели, руками схватив себя за шеи спереди, а из ртов поползла желто-белая пена и стала капать им прямо на руки. Не больше чем через пару минут оба упали замертво возле стола.

Риелтор в немом ужасе досмотрел разыгравшуюся перед ним драму до конца. Когда стих последний хрип, он еще некоторое время сидел как приклеенный, почти не дыша, потом привстал с табуретки, позабыв о папке на коленях. Ее он подхватил на лету, чтобы она не упала прямо на загаженный пол, но при этом столкнул табуретку. Та упала, стукнувшись об пол, отчего молодой человек снова замер, боясь шевельнуться и крепко прижав папку к груди. Звук удара так и повис в тишине. Наконец риелтор протянул дрожащую руку и коснулся шеи старшего, пытаясь нащупать пульс.

– Ни хуя себе паленая водочка, – едва слышно пролепетал он.

Пульса не было ни у одного, ни у другого. Риелтор огляделся, вынул из пакета в углу вторую, полную бутылку, тщательно вытер с нее все отпечатки, оттянув майку на спине лежащего Гаврилова-отца. То же самое проделал и с пустой. Затем, преодолевая отвращение, он взял руку одного из покойников и тщательно по несколько раз приложил ее ладонью к каждой из бутылок. Ногой задвинул упавший табурет под стол, смахнул в опустевший пакет вилку, к которой так и не прикоснулся, и свою нетронутую рюмку, предварительно выплеснув оставшуюся в ней жидкость на пол возле трупов.

Когда следы были зачищены, молодой человек расстегнул на себе сорочку, приспустил рукав и уже через него открыл шпингалет на окне. Выглянул наружу. Окно квартиры выходило в палисадник с кустами. В последний раз придирчиво окинув взглядом страшную картину, он подпрыгнул, сев на подоконник задом, стараясь не трогать ничего руками, крутнулся, чтобы ноги его оказались снаружи, и спрыгнул. Огляделся, убедился, что вокруг никого, прикрыл окно. Пригибаясь за кустами, пересек палисадник, перепрыгнул через невысокий забор и был таков.

Дворничиха размышляла о странных записках, пока выгуливала Пиаф, и пока торговалась на маленьком колхозном рынке неподалеку, и пока варила суп себе и хрящики собачке.

– Настало время, любезная моя Пиаф, испить чайку, – объявила Дворничиха, вымыв тарелку из-под супа и поставив ее на сушку.

В чайной церемонии Дворничиха больше всего уважала варенье. Варила она его сама, сама же и выращивала ягоды. В небольшом палисаднике у дома, огороженном невысоким забором, сидела дородная сморода с ягодами трех цветов, топорщился колючками крыжовник, тянулись к солнцу кусты малины и ежевики, а в середине на уютных грядках угнездилась рядками клубнично-земляничная поросль. Палисадник Дворничиха холила и лелеяла не хуже, чем свою Пиаф, и умелый уход давал плоды. Ягод хозяйка собирала пусть и не уйму, но достаточно для того, чтобы немного поесть, а остальное сварить и закатать на зиму. Ритуальное чаепитие, как пристало английской леди, Дворничиха совершала каждый день, а бывало, что и дважды, в случае фрустрации или чрезмерного стресса.