Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

Я поняла, когда отец достиг убийцы собаки, по громкому треску, как будто кость попала в кость, а затем толпа заревела на другой ноте. Риддл протиснулся к самому её краю. Одной рукой отец держал мужчину за горло. Вторую руку он отвел назад, и я увидела её рывок, похожий на полет стрелы, покинувшей лук. Его кулак ударил в лицо мужчины и тот обмяк. Отец отшвырнул этого человека в сторону, бросил его в толпу с треском, как волк, ломающий шею кролику. Я никогда не догадывалась об истинной силе моего отца.

Риддл попытался прижать моё лицо к своему плечу, но я вывернулась. Псица все ещё висела на носу быка, но её серо-бело-красные внутренности вывалились, растянутые и окутанные паром в зимнем воздухе. Отец достал нож. Он обнял собаку и бережно перерезал ей горло. Когда её сердце вздрогнуло в последний раз и челюсти расслабились, он опустил её тело на землю. Он молчал, но я услышала, как он обещал ей, что жизнь её щенков будет легче, чем её. Не мои щенки, сказала она ему. Никогда не встречала таких мастеров, как ты. Она была поражена, узнав, что бывают такие люди.

Потом она исчезла. На дубе осталась голова мертвого быка, чудовищное украшение Зимнего праздника, да убийца собаки катался по окровавленной земле, хватившись за лицо, выплевывая кровь и проклятия. Окровавленная тряпка в руках отца больше не была собакой. Он отпустил тело и медленно встал. Люди отпрянули в стороны. Они отступили от его черного взгляда. Он подошел к человеку на земле, поднял ногу и, поставив её ему на грудь, прижав мужчину к земле. Убийца собаки прекратил ныть, и все затихло. Он смотрел на моего отца, будто увидел саму смерть.

Отец молчал. Когда молчание затянулось, человек на земле убрал руки от разбитого носа.

— Вы не имели права… — начал он.

Отец сунул руку в кошель. Он бросил одну монету на грудь человека. Это был большой серебряный. Его голос был похож на звук меча.

— За щенков.

Он посмотрел на них, а затем на бедное костлявое животное, запряженное в тележку.

— За телегу и осла.

Круг зевак расширился. Он медленно оглядел их и указал на высокого подростка.

— Ты, Джеруб. Поедешь на тележке со щенками в Ивовый лес. Привезешь их в конюшни и отдашь человеку по имени Хантер. Затем найдешь дворецкого Рэвела и скажешь, чтобы он дал тебе два серебряных.

Последовал небольшой вздох. Два серебряных за один день работы?

Отец повернулся и указал на старика.

— Руб? Серебряный, если уберешь голову быка отсюда, и накидаешь чистого снега на это месиво. Оно не станет частью Зимнего праздника. Неужели мы — чалсидианцы? Хотим ли мы, чтобы в Приречные дубы вернулся королевский круг?

Возможно, некоторые и хотели, но под осуждающим взглядом отца не признали этого. Улюлюканье и аплодисменты толпы напомнили, что они мужчины и способны на лучшее. Толпа уже начала расходиться, когда человек на земле хрипло пожаловался:

— Вы обманули меня! Эти щенки стоят гораздо больше, чем то, что вы бросили мне!

Он двумя руками сжимал монету. Отец повернулся.

— Она не мать этих щенков! Она была слишком старой. Просто она больше не могла драться. Все, что осталось у неё — сильные челюсти. И её сердце. Ты просто решил заработать на её смерти.

Человек на земле уставился на него.

— Вы не сможете доказать это! — крикнул он голосом, выдавшим в нем лжеца.

Мой отец уже забыл про него. Он вдруг понял, что мы с Риддлом стоим и смотрим на него. Его плащ был залит кровью старой собаки. Он увидел меня, глядящую на него, и молча расстегнул пряжку, роняя окровавленную ткань на землю. Он не хотел замарать меня кровью, взяв на руки. Но Риддл не отдал меня. Я молча смотрела на отца. Он встретил взгляд Риддла.

— Я думал, ты унесешь её отсюда.

— А я думал, что толпа может пойти против тебя и понадобится кто-нибудь, чтобы прикрыть тебе спину.

— И внести мою дочь в самую гущу?

— С того момента, как ты решил вмешаться, любой выбор был плох. Извини, если тебе не понравилось моё решение.

Я никогда не слышала, чтобы Риддл говорил так холодно, и не видела, чтобы они смотрели друг на друга как два рассерженных незнакомца. Я должна была что-то сделать, сказать что-нибудь.

— Мне холодно, — сказала я в никуда. — И я хочу есть.

Риддл посмотрел на меня. Напряженная тяжесть момента прошла. Мир снова сделал вздох.

— Я умираю от голода, — сказал он тихо.

Мой отец посмотрел на свои ноги.

— Я тоже, — пробормотал он.

Он вдруг наклонился, зачерпнул чистого снега и стер кровь с рук. Риддл наблюдал за ним.

— На левой щеке ещё, — сказал он, и не было ни следа гнева в его голосе. Только странная усталость. Отец кивнул, все ещё не поднимая глаз. Он сделал несколько шагов туда, где чистый снег цеплялся за верхушку куста, взял две горсти и умылся им. Когда он закончил, я вывернулась из рук Риддла. Я взяла холодную мокрую руку отца, молчала и только смотрела на него. Я хотела сказать ему, что увиденное не причинило мне боли. Может быть, немного, но не по его вине.

— Давайте съедим что-нибудь горячее, — сказал он мне.

Мы пошли в таверну мимо человека в переулке, блестящего так, что его трудно было разглядеть. Дальше по улице сидел серый нищий. Когда мы прошли, я оглянулась на него. Он смотрел на меня невидящим взглядом, его глаза были пустыми и серыми, как оборванный плащ на его плечах. У него не было чаши для подаяний, он просто держал на коленке руку. Пустую руку. Он не просил у меня денег. Я знала это. Я могла видеть его, а он не мог видеть меня. Все было не так, как должно было быть. Я резко отвернулась, уткнувшись лицом в руку отца, а он толкнул дверь.

Внутри таверны было шумно, тепло и витали запахи. Когда отец вошел, разговоры прекратились. Он стоял, оглядывая комнату, как Волк-Отец в поисках ловушки. Постепенно разговор ожил, и мы пошли за Риддлом к столу. Только мы сели, появился мальчик с подносом и тремя тяжелыми кружками горячего пряного сидра. Он поставил их — стук, стук, стук — и улыбнулся моему отцу.

— За счет заведения, — сказал он и поклонился.

Отец откинулся на скамейке, и хозяин, стоявший у огня с несколькими мужчинами, поднял кружку в