Вся Робин Хобб в одном томе - Робин Хобб

шкаф и нашла тот плащ, который решила взять. Он был алым, с бархатной подкладкой, которая приятно ласкала кожу. Она прижала его к щеке. — Она сказала, что мы можем надеяться на лучшее, но должны готовиться к худшему. Что нам уже сейчас надо решить, что мы сделаем, если ребёнок родится, но окажется настолько сильно измененным, что вряд ли выживет. — Она попыталась справиться со своим дрожащим голосом. — Если я захочу, она может придавить ребёнка подушкой или утопить в теплой воде перед тем, как отдать на съедение диким зверям. Она может показать его нам мертвым, чтобы мы с ним попрощались. Или же мы можем поручить повитухе унести его сразу же, самой всем распорядиться и больше никогда о нем не упоминать. Если я приму такое решение, то нам даже не нужно знать, начал ли младенец дышать или родился мертвым. — Несмотря на все её усилия, голос у неё дрожал. — Она сказала, что только мать имеет право делать этот выбор. Но я не могу, Джэни! Не могу! А каждый раз, когда я к ней прихожу, она требует от меня ответа. — Малта прижала к себе плащ, словно это был младенец, которого у неё вот-вот должны были вырвать из рук. — Не могу!

— Это — её работа, — мягко сказала Джэни. — Она делает её много лет, и это заставило её немного очерстветь. Не слушай её слова. Мы платим Коули за её руки и умения, а не за её мнения.

— Знаю, — еле слышно выдохнула Малта.

Ей не хотелось даже думать о том, что ещё говорила ей эта пессимистично настроенная старуха. Пусть она и хорошая повитуха, но при этом она подлая и озлобившаяся старая баба, у которой нет живых потомков. Те её слова были настолько жестокими, что она не желала повторять их своему мужу или свекрови. «Он не имел права пытаться завести ребёнка: у его брата Бендира уже есть наследник. Зачем вам понадобился ребёнок? Вы же знаете, что младенец будет чудовищем. Все твои недоношенные и мертворожденные дети были чудовищами».

Эти слова трудно было игнорировать: ведь она знала, что это действительно так!

Малта проглотила рыдание. «Прекрати глупить!» Все говорят, что беременные не могут справляться с эмоциями. Надо сосредоточиться на делах. Укладывать вещи. Она заставила себя аккуратно свернуть плащ и положила его в сундук. Она едет в Кассарик со своим мужем Рэйном. И его сестра Тилламон составит им компанию, чтобы погостить у друзей детства, которые переехали туда. Их ждёт славное однодневное плаванье вверх по реке. У неё будет приятная возможность на время выбраться из дома и целый день провести с Рэйном. Надо взять теплый плащ: на реке будет ветрено и дождливо.

Рядом с красным зимним плащом висел ещё один, не менее любимый — черный с летящими драконами, вышитыми зелеными, синими и красными нитками. Этот подарок она получила от одного джамелийского ткача в те дни, когда они с Рэйном были гостями сатрапа Джамелии, который принимал их с почетом, как «короля» и «королеву» Старших. Может быть, они действительно Старшие: драконица Тинталья называла их именно так. Однако драконы не честнее людей и говорят то, что им в этот момент захотелось. Бывали дни, когда она сомневалась в собственном статусе Старшей. Возможно, они с Рэйном и даже Сельден просто были изменены Дождевыми чащобами и оказались удачливее других, потому что эти изменения придали им необычную красоту. Ну… может, они действительно Старшие. Но они никогда не были королем и королевой чего бы то ни было — это были просто мальчишеские фантазии сатрапа.

После их «великолепных приключений» на Пиратских островах, после того, как она бессчетное число раз спасала жалкую шкуру сатрапа, тому захотелось представить их с Рэйном своим придворным, как монаршую чету Старших. В тот момент Малта наслаждалась тем вниманием и роскошью, которыми он их окружил. За несколько тяжелых лет она изголодалась по красивым безделушкам, хорошей одежде и пышным празднествам. Однако полученные ими почести зашли гораздо дальше. Джамелийские аристократы осыпали их подарками и лестью. В их честь слагались баллады, в память об их посещении ткались гобелены и создавались витражи, придумывались экзотические блюда, которые должны были считаться деликатесами расы Старших. Это была иллюзия, мыльный пузырь: несколько месяцев именно такой жизни, какую рисовало ей воображение. Балы и обеды, драгоценности и пиры, благовония и спектакли… Её до сих пор изумляло то, что, в конце концов, они с Рэйном от этого устали и мечтали попасть домой, чтобы пожениться и начать совместную жизнь. Она достала плащ и бережно повесила на согнутую руку. Едва заметный аромат давно прошедшего бала исходил от его мягких складок, увлекая её в воспоминания, где она кружилась в быстром танце, глядя в красивое лицо молодого мужчины, которому предстояло стать её мужем.

Слезы, которые мгновение назад уже готовы были пролиться, внезапно высохли.

— Вот она, та улыбка, которая заставила моего мальчика в тебя влюбиться! — воскликнула Джэни с искренней теплотой.

— Ох, я так глупо себя чувствую. Только что у меня на глазах стояли слезы, и вот я уже переполнена радостью.

Джэни рассмеялась:

— Ты беременная, милая моя. Вот и все.

— Как это «все»? — Голос ворвавшегося в комнату Рэйна был полон шутливого возмущения. Его подтолкнул в спину порыв ветра, и он захлопнул дверь, оберегая помещение от леденящего вторжения зимы. — Как это «все», матушка? Как ты могла такое сказать, когда мы уже много лет только и слышим: «Это самое важное! Сделай ещё одного маленького Хупруса, Малта! Пополни фамильную казну одним, а лучше парочкой наследников!»

— Ну, все было не настолько страшно! — возмутилась Джэни Хупрус.

— Ты выставил меня какой-то коровой-производительницей! — вторила ей Малта.

— О, но такой хорошенькой коровкой! Из-за которой мы опоздаем, если она сию же минуту не сложит свои вещи и не поковыляет со мной к кораблю.

— Сударь, вы скотина!

Малта попыталась изобразить негодование, но испортила все дело веселым смехом.

— Невоспитанный мальчишка! — посетовала Джэни на Рэйна, ласково его подталкивая. — Не дразни её! У неё чудесный животик с ребеночком, которым надо гордиться.

— А я горжусь! — ответил Рэйн.

Он бережно прижал ладони к выпирающему животу Малты, и в глазах у него сияла такая нежность, что у неё зарумянились щеки. Его мать вежливо отвернулась, словно происходящее между ними было чем-то слишком личным, чтобы ей можно было за этим наблюдать.

— Сейчас найду кого-нибудь, чтобы отнести сундуки вниз. Присматривай за ней, сын, и не только по дороге на корабль.

— Буду. Я всегда это делаю, — ответил он.

Казалось,