Последний конвой - Виктор Романович Саморский

По коже пробегает нервный озноб, противный липкий пот выступает на лбу. Паучок, блуждающий по спине, вырастает до размеров среднеазиатской фаланги и уверенно топчется в районе поясницы.

— Собирайтесь, пойдете с нами.

— Я арестован?

Презрительно-надменный, обжигающий арктическим холодом взгляд стальных зрачков.

— Я не уполномочен вести философские диспуты. Собирайтесь!

«Мелкая» едва слышно ворочается и всхлипывает во сне. Один из сопровождающих привлеченный звуком молниеносным движением вскидывает автомат. Сквозь срез ствола на детскую кроватку смотрит смерть…

Петр поспешно шагает вперед, загораживая дочку собой. Совершенно бессмысленный, рефлекторный жест, тело человека не сможет остановить пулю, выпущенную из автомата Калашникова с расстояния в один метр.

— Собирайтесь, — произносит ледяным тоном высокий, и добавляет после небольшой паузы уже с обычной интонацией, — Петр Иванович, не тяните время.

Петр быстро напяливает первую попавшуюся под руку одежду, бросает прощальный взгляд на зареванную и перепуганную до чертиков жену. Притихшая и побледневшая Танюшка маленьким волчонком таращится сквозь железные прутья детской кроватки.

Все-таки разбудили, сволочи!

Глазищи огромные, губки сжаты в узенькую полоску, смотрит не мигая.

Надо же, такая малая, а все понимает.

Щелчок застегиваемых наручников, грубый тычок в спину.

— Пошел!

Косые струи дождя перечеркнули жизнь на две неравные половинки…

Только не поскользнуться в луже, могут застрелить под предлогом попытки побега.

Черный фургон припаркован возле самой дорожки, марку машины не разглядеть в темноте. Наверняка из городской управы. Впрочем, да откуда же еще?

Сверкает молния, осветив широко распахнутую заднюю дверь, с маленьким окошком, забранным снаружи самодельной решеткой.

Мне — туда.

Хотел оглянуться, еще раз увидеть Людмилу, прижавшуюся лбом к оконному стеклу. Не дали. Грубый толчок в спину, яростный хлопок металлической двери, бессмысленный шорох дождя по железной крыше казенного фургона. Прогоркло пахнет старой кожей и машинным маслом, каждый звук бьет электрическим разрядом по оголенным нервам.

Все тот же властный голос командует водителю:

— Поехали!

Рычит мотор, зубовным скрежетом отзывается изношенная коробка передач, фургон рывком срывается с места окутанный клубами вонючего дыма, катит по разбитой дороге переваливаясь с боку на бок, словно пьяный матрос. Напротив, на деревянной лавке пристроился конвойный с автоматом. Смотрит лениво, равнодушно, не ощущает угрозы в задержанном.

Клапана стучат, автоматически подмечает взвинченный нервным напряжением мозг, а равнодушный циник глубоко внутри головы ехидно и вкрадчиво бормочет вполголоса:

— Ну, вот и все. Допрыгался, голубчик.

Может быть, еще обойдется?

— А вот это — вряд ли, — ехидно отвечает все-тот же мнимый внутренний голос, и демонически хохочет.

В голове пульсирует боль. Петр едва слышно, одними губами шепчет:

— Заткнись, сука!

* * *

Петр Иванович дернулся во сне, ударился коленом и проснулся в холодном поту. Затравлено осмотрелся по сторонам, — ровно гудит движок старенького МАЗа, пацаны мирно беседуют в кабине, за окнами ночная Африка. Кажется все в порядке. Переживать не о чем. Это просто кошмар приснился.

Потом долго лежал с закрытыми глазами без движений. Ровный гул двигателя подействовал успокаивающе, бешено колотящееся стариковское сердце постепенно сбавило обороты, возвращаясь к привычному ритму. Глубоко вздохнул, перевернулся на другой бок.

Плохой был сон. И день, по всей видимости, тоже предстоит паршивый.

— Ничего, родные мои, — одними губами прошептал Петр Иванович, — Бог даст, скоро свидимся!

Двадцать лет прошло, а рана так и не зажила…

Он поднял руку и смахнул одинокую стариковскую слезу. Покачал головой отгоняя воспоминания в самый дальний, покрытый паутиной угол памяти.

Соберись тряпка, со злостью приказал себе Петр Иванович, и ощутил, как нервы привычно сворачиваются в тугой каменный узел, еще немного и для тебя все закончится, в этот раз по-настоящему, без дураков. А пока всю волю в кулак и наслаждайся остатком жизни, вдыхай полной грудью терпкий аромат пустынного воздуха, изнывай от жары полуденного зноя, скрипи песком на зубах и с величайшим наслаждением глотай суп из планктона, как бы противен он не был. Впрочем, суп не так уж и плох, итальяшка свое дело знает…

Нужно еще немного продержаться, потому что в кабине пацаны, за их жизни ты отвечаешь. А в кузове очень важный для человечества груз, который необходимо доставить в самое сердце Африки. Не торопи костлявую, она сама явится, когда придет время. Тем более, что это произойдет даже гораздо раньше, чем ты сам думаешь.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Петр Иванович стал прислушиваться к негромкому разговору в кабине.

— Стив, — спросил Мишка, не отрывая взгляд от дороги, — а ты кто по национальности? Говоришь очень чисто, без акцента, а фамилия нерусская и отчества нет.

— Не знаю, — хмуро отозвался Стивен, вопрос Михаила показался ему бестактным, — смешанный брак. Мать — американка, отец — немец. Родился в Метрополии, поэтому с детства свободно говорю на трех языках. Еще интерлингву немного понимаю.

— Ну, это понятно, — кивнул головой Мишка, — ее все немного понимают. Так и было задумано.

— А отчества у меня нет, — продолжил Стив, — потому что писарь заупрямился. Говорит, ребенок эмигрантов — не положено. Да и глупо звучало бы, Майер Стивен Рудольфович. Мать дала среднее имя, как у них, у американцев, положено, — в честь крестного. Но я понятия не имею, куда его вставлять, если между именем и фамилией, то полная лажа получается — Стивен Лорензо Майер. Вечно все путают, то Лорензой кличут, думают это имя, то в строку фамилия впишут это самое «Лорензо», как будто я итальяшка какой. А если в самом конце поставить, думают это отчество. Называют Стивен Лорензович. Еще глупее звучит…

Стив нахмурился, немного помолчал, и продолжил монолог:

— А если только одну букву «Л» оставить, как у американцев, то начинают спрашивать, а что это значит? А почему только одна буква? Честное слово, надоело в тысячный раз одно и тоже объяснять! Так что я просто Стив Майер и все. Нафиг мне этот крестный нужен, если я его ни разу в жизни не видел! Макаронник сраный…

В кабине воцарилась неловкая пауза, которую прервал возглас Михаила.

— Иваныч, ты не спишь? Посмотри, это что, волки?

Петр Иванович и Стивен почти одновременно раздвинули жалюзи и прильнули к грязному стеклу. За окнами глубокая ночь, яркие прожектора попеременно выхватывают кусками небольшие участки пустыни, но все остальное погружено в непроглядный мрак.

—