Отряд; Отряд-2; Отряд-3; Отряд-4 - Алексей Евтушенко

Седовласый долго молчал, переводя свои странноватые светло–серые и широко расставленные глаза с одного лица на другое, и наконец сказал:

– Я вам верю. Вижу, что вы устали и нуждаетесь в пище и отдыхе. Идемте в дом. Там вам будет удобнее, чем на улице, а мои собачки – надежные сторожа.

На обширном дощатом столе ровно и ярко горели две керосиновые лампы, в печке на кухне уютно потрескивали дрова, а за окном непроглядно чернела августовская ночь. Они только что поужинали тем, что нашлось в рюкзаках отряда и погребах Степана Трофимовича (так звали хозяина дома), и теперь пили свежезаваренный чай, которым снабдил их Герцог из своих последних неприкосновенных запасов.

– Хороший чаек, – похвалил хозяин. – Преловат, не без этого, но все равно хороший. У нас чай давно кончился. Брусничный лист завариваем, травку другую разную. Оно, конечно, полезно, да только с настоящим чаем ничего не сравнится.

– Вы не ответили, Степан Трофимович, – напомнил Велга. – Мы вам все честно рассказали, а вы не ответили. Думаю, не стоит напоминать, что наш враг – это и ваш враг тоже. У них как–никак внучка ваша.

– За внучку я как раз теперь не очень беспокоюсь, – вздохнул Степан Трофимович. – Пойти за ней, конечно, надо. Помочь там, ежели что… Но вообще–то она у меня самостоятельная. Даже слишком. Если они ее сразу не убили, то теперь и подавно не тронут.

– Это откуда же такая уверенность? – с нескрываемой иронией осведомился Дитц.

– Тебе, немчура, все равно не понять, – снова вздохнул хозяин дома. – Сила в ней имеется – и сила немалая. – И, помолчав, добавил: – Колдунья она у меня, соображаешь?

Дитца, судя по всему, зацепило словечко «немчура», и он, явно в отместку, обидно засмеялся, откинувшись на спинку стула.

– Я же говорил, что тебе не понять. Да и никому здесь. Разве что вон великану вашему, лесовику, – он с уважением кивнул в сторону Малышева, возвышавшегося с краю стола. – Да ты не обижайся на «немчуру», Хельмут, не обижайся, право. Я же не обижаюсь на то, что ваши в сорок втором полдеревни моей расстреляли за связь с партизанами. А мог бы. Мне тогда всего–то семь годков было, а все помню, как вчера… Чудом тогда спасся.

– Ну и дела! – не поверил своим ушам Стихарь. – Это ж сколько вам выходит, а, Степан Трофимович?

– А восемьдесят миновало в позапрошлом месяце июне, – охотно ответил тот. – И зубы у меня, как видишь, все пока свои. Удивляться тут особенно нечему, солдат, потому как у нас, в роду Громовых, все мужики меньше ста лет не жили. Да и бабы, впрочем, тоже. Кроме отца моего, Трофима Агафоновича Громова. Но его в самом начале войны убило. Восемнадцатого июня под городом Новоградом–Волынским, что на Украине. Пал, как было сказано в похоронке, смертью храбрых в бою с немецко–фашистскими захватчиками.

– Вы хотите сказать, восемнадцатого июля? – вежливо поправил Карл Хейниц.

– Вот еще! – возмутился Степан Трофимович. – Ты слушай–то ухом, а не брюхом! Я сказал именно то, что хотел сказать. Мой отец, Громов Трофим Агафонович, был убит восемнадцатого июня в бою с вами, немцами, под украинским городом Новоградом–Волын–ским.

– Стоп, стоп, – нахмурился Велга. – Что–то вы путаете, дорогой хозяин, уж извините, конечно. Как ваш отец мог погибнуть в бою восемнадцатого июня, когда война с фашистской Германией началась только двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года, то есть через четыре дня после восемнадцатого?

– Молодые люди! – выпрямился на стуле Степан Трофимович. – Знал я, конечно, что молодежь нынче необразованная, но чтобы настолько… Запомните раз и навсегда. Фашистская Германия напала на Советский Союз в ночь с девятнадцатого на двадцатое мая одна тысяча девятьсот сорок первого года. И я это знаю так же верно, как то, что меня зовут Степаном Трофимовичем Громовым и мне восемьдесят лет.

– Ни хрена себе! – почесал в затылке Стихарь. – Эй, Руди, ты хоть что–нибудь понимаешь?

– Я ничего не понимаю, – откликнулся пулеметчик, – но зато знаю. А знаю я то же, что и ты, а именно: наш многоуважаемый хозяин ошибается. Я уважаю его возраст, а особенно то, как он для этого самого возраста сохранился, но я сам лично переправлялся через Буг двадцать второго числа и запомню этот день на всю жизнь. У нас тогда две трети взвода под этой вашей Брестской крепостью полегло, а еще через четыре дня меня первый раз ранило. Такое не забудешь.

– Что за бред вы несете, юноша?! – рявкнул Степан Трофимович. – Вас же тогда на свете не было! О, господи, воля твоя… Или я с ума схожу, или тут что–то… Юра, ну хоть вы подтвердите!

Юрий Алексеевич, который с хмурым недоумением переводил взгляд с одного спорщика на другого, медленно кивнул своей массивной головой.

– Степан Трофимович прав, – произнес он. – Великая Отечественная война действительно началась в ночь на двадцатое мая тысяча девятьсот сорок первого года, и сей непреложный факт вызывает во мне большое беспокойство.

– Почему? – с напускным спокойствием осведомился Дитц.

– Потому что я отчего–то верю, что для вас война началась двадцать… какого вы говорите?

– Второго, – буркнул Вешняк.

– Да. Двадцать второго июня.

– Я никогда не работал в Генштабе, – задумчиво сказал Дитц, – но у меня там работал один знакомый. Мы с ним как–то здорово нарезались коньяку в сентябре сорок второго года, когда я как раз был в отпуске. Это был мой последний отпуск в Германии, после чего я предпочитал отходить от передовой в польском Львове…

– Львов – русский город, – безапелляционно заявил Велга. – Исторически.

– Не будем спорить, Саша, – великодушно махнул рукой Хельмут. – Пусть будет русский, мне без разницы. Дело не в этом, а в том, что этот мой знакомый по глубокой пьянке рассказывал, что фюрер действительно планировал начать войну в мае, по–моему, как раз двадцатого. Я сейчас точно не помню, потому как тоже тогда изрядно нагрузился. Помешали начать войну в мае различные обстоятельства, а знакомый мой, помнится, все пытался мне доказать, что если бы не перенос начала войны с Россией на июнь, то мы бы взяли Москву.

– Какая херня! – заявил Стихарь. – Никогда бы вы ее не взяли!

– Кто знает… – пожал плечами Дитц. – Наполеон же взял.

– Не взял, а мы сами ее отдали!

– Ладно, не в этом, повторяю, дело. Это я так просто вспомнил, к слову. Этот мой знакомый никогда не бывал на передовой, и я, помнится, тоже тогда психанул и заявил ему, что дело не во времени начала вторжения, а в правильно выбранной стратегии, тактике и бесперебойном материально–техническом снабжении войск. В общем, чуть до драки дело не дошло, и он, если бы не был в стельку пьян, думаю, наутро наверняка бы на меня донес. Впрочем, через пару дней я уже снова был на фронте. А дальше фронта…

– Не пошлют, – заключил Велга.

– Именно.

Во время всего этого разговора Степан Трофимович сидел с приоткрытым ртом и выражением совершенного обалдения на лице, которое делало его похожим на рано постаревшего мальчишку.

– Успокойтесь, дорогой хозяин, – сказал ему Юрий Алексеевич. – Не надо так волноваться, вы не сошли с ума. Наши друзья действительно воевали в Великой Отечественной войне по разные стороны линии фронта. Господа, – обратился он к Велге и Дитцу, которые сидели рядом, – позвольте я вкратце изложу Степану Трофимовичу вашу историю? Вам наверняка ее уже надоело рассказывать. А если что не так скажу, вы меня поправите.

– Валяйте, – милостиво кивнул Дитц, – но учтите, что лично я все равно ни черта не понимаю.

– По–моему, господин обер–лейтенант, – тихо, но так, что услышали все, сказал Карл Хейниц, – это другая Земля.

– Другая… что ты имеешь в виду?

– Я давно хотел сказать, да все сомневался, а теперь вижу, что сомневался зря. Созвездия здесь чуть–чуть другие, чем у нас. Другая конфигурация. Это почти незаметно, но в этом «почти» все и дело. Я хорошо знаю звездное небо и заметил разницу.

– А по–моему, – встрял Валерка, – нормальные созвездия.

– Нет, – покачал головой ефрейтор, – ты плохо смотрел. А тут еще эти несовпадения по датам… Есть такая безумная теория – теория множественности измерений.

– Скорее это гипотеза, а не теория, – поправил Холод.

– Пусть гипотеза. Если ей следовать, то таких планет, как наша Земля, – да что там планет – Вселенных! – должно быть несколько. Они могут быть идентичны, а могут и незначительно различаться. В общем, по–моему, мы и попали в такое вот иное измерение.

– И как это ты такой умный и до сих пор живой? восхитился Майер.

– Зря иронизируете, – сказал Юрий Алексеевич. – Вполне возможно, что Карл прав, потому что такая теория действительно существует, а как–то по–другому все эти несоответствия объяснить… даже не знаю. Разве что предположить, что вы инопланетные шпионы. Отряд радостно засмеялся.