Виновны в защите Родины, или Русский - Тимофей Круглов

Через неделю, прямо в самолете, Валерий Алексеевич набрасывал в блокноте черновик статьи для «Единства»:

..Понедельник начался встречей на ПО «Электросигнал». И опять вопросы, рабочих, на которые так трудно дать ответ.

— Почему вы не обращаетесь к президенту?

— Помогает, ли вам. ЦК КПСС?

— Как думает помогать русским в Латвии Верховный Совет России? Отвечать приходилось горькую правду. Об истинной роли Горбачева, Яковлева, Ельцина. О том, что скрывается на самом, деле за «демократией», «гласностью» и «перестройкой». Последний вопрос был таким: «Чувствуете ли вы. себя в Латвии как дома?». В этот, момент, я чувствовал себя дома в этом, заводском. Красном, уголке Новосибирска.

Следующая встреча — с аппаратом, обкома. Конечно же, уровень информированности здесь гораздо выше. И вопросы, профессиональные — какова судьба компартии Латвии? Как проходил процесс размежевания? Помогает ли КПЛ Интерфронту? Нет ли опасности отрыва лидеров партии от рядовых коммунистов?

Приятно удивило стремление работников аппарата обкома учитывать уроки «прибалтийской перестройки» и учиться на нашем, зачастую — горьком, опыте. И в тоже самое время даже в этой аудитории подчас высказывались мнения, что повторение прибалтийских процессов в области и вообще в России — невозможно.

Но на улицах города продается пресса прибалтийских «народных фронтов», активно действует, местный «Демократический союз». Время уплотняется, антисоциалистические силы и здесь, в Сибири, все настойчивее рвутся к власти.

Главный же вывод из состоявшейся встречи — необходимость поддержания тесных контактов между коммунистами Новосибирской области и Интерфронтом. Латвии. Взаимовыручка, обмен информацией. Совместная борьба за общие цели — сохранение нашей Родины.

Полуторамиллионный город огромен. Широкие проспекты, современная архитектура и тут же старенькие бревенчатые домики. Красивое метро, в котором после традиционного «Осторожно, двери закрываются!» тот. же голос диктора добавляет: «Всего вам. доброго, уважаемые пассажиры!» Манты по-сибирски рядом с пиццей продаются прямо на улице. Цветы, в подземком, переходе гораздо дешевле, чем. в Риге. Ба! Что-то знакомое! Рядом, с красными гвоздиками у девушки-продавщицы, лежит, стопка газет. — «Советская молодежь» из Латвии!

— Почем, у вас газетки? — спрашиваю.

— Я в них цветы, заворачиваю! — удивленно отвечает, девушка…

И снова встречи, встречи, встречи. Секретари сельских районов и народные депутаты, со всей области. ПО «Электроагрегат», другие предприятия. Новосибирское телевидение, встречи с журналистами местных газет. И напоследок — Новосибирский ОМОН.

Вопросы, вопросы, вопросы…. Особенно после показа наших документальных видеофильмов. Кстати, их переписали и теперь используют в своей работе лекторы обкома. Удалось показать часть документальных съемок и по телевидению.

Нас понимают. Нам готовы помочь и помогают. А ребята из местного ОМОНа заявили бесхитростно и прямо о поддержке своих рижских коллег и готовности поработать у нас пару месяцев бесплатно. «По защите советской власти!» — как заявил один из них.

Последняя встреча была в предприятии «Союзпечать». 10 тысяч экземпляров «Единства» будут распространяться в Новосибирске еженедельно с 1 декабря. Завтра улетаю в Красноярск.

«Мы живем, под собою не чуя страны.» Летя в самолете над огромной страной—странищей—державой—космосом русским — миром, в конце концов, Иванов лениво поглядывал на обманчиво неподвижный пейзаж под крылом самолета. «Не чуя страны…».

А кто и когда ее чуял, такую необъятную? Кто мог себе зримо представить песенную, всем знакомую строчку: «Широка страна моя родная»? Представить. А «чуять»? Разве что в детстве, стоя на самом краю нашей земли, на берегу, у контрольно-следовой полосы, переводя детские, неза-тертые еще глаза с моря — на густой, высокий можжевельник за спиной, за которым потихоньку начинался лес — березки, осина, орешник. А уже за ореховой рощей поднималась вышка родной погранзаставы. А там… на десяток тысяч километров и даже еще дальше — простиралась Родина. От заставы до маяка было ровно три километра, как-то сказал отец. И сколько же там было всего по дороге, сколько всего поместилось на этих трех километрах пути! И лес, и поле, и останки старых морских батарей, и ПТН с моряками-пограничниками; и потом сам маяк, доты на берегу, длинный извилистый язык мыса из гальки посреди вечно неспокойного моря. И… все. Дальше, на горизонте, стояли пограничные сторожевики. И родной земли больше в той стороне не было. И оттого еще огромней казалась та, наша земля, которая оставалась за спиной пограничных нарядов. За спиной солдат, за папиной, маминой и даже за его маленькой спинкой с тонкими обгорелыми плечиками. «Не чуя страны.» Конечно, Мандельштам писал совсем о другом, совсем о другом….

В Красноярске его уже ждали, Сабанов дозвонился из Новосибирска до коллег и отрекомендовал Иванова, чтобы не пришлось тому снова обивать пороги и мучиться неизвестностью — примут ли его и как примут?

Получив в крайкоме талончик на размещение в ведомственной гостинице «Уют», стоявшей на берегу Енисея, Валерий Алексеевич сперва устроился в очередном гостиничном номере. Потом вышел на улицу — здесь его тоже догнал первый снег, как и в Новосибирске. Постоял на набережной, посмотрел на сопки на том берегу и отправился искать ресторан. Оказалось — это рядом. Народ шумно гулял. Иванов не стал долго размышлять о том, что о нем подумают местные товарищи, а просто заказал шашлык и триста граммов «коньяка» непонятного происхождения. Быстро поужинав среди веселящихся, танцующих, флиртующих крас-ноярцев, в большинстве своем почему-то кавказского происхождения, он снова вернулся в гостиницу. На его третьем этаже, в коридоре, в уголке отдыха сидели по-домашнему — в халатиках — несколько симпатичных девушек, наверное, работницы того самого ведомства, к коему относилась гостиница. Они посмотрели на Иванова оценивающе, он, придержав шаг, тоже. Потом вздохнул и пошел себе дальше, в свой номер. Хотелось дорожного приключения, но не хотелось предпринимать никаких усилий. Тем более он в командировке — все доложат местному руководству — будет некрасиво.

Валерий Алексеевич достал из дорожной сумки плеер, закурил, улегся на кровать и, надев наушники, нажал на клавишу — на кассете, вытащенной наугад, оказался Градский:

Жил-был я. (Стоит ли об этом?)Шторм бил в мол. (Молод был и мил…)В порт плыл флот (с выигрышным билетом).(Жил-был я.) Помнится, что жил.

Сосед поставил мне CD с этой песней — я с удивлением узнал в тексте стихи Семена Кирсанова. Высокий голос певца взлетел, дрожа, зазвенел в хрустальных подвесках старинной люстры, заполнил до отказа весь вырицкий дом Ивановых, а потом легким вздохом осыпался, как снег за окном.

..Встань. Сбрось сон. (Не смотри, не надо…)Сон не жизнь. (Снилось и забыл.)Сон как мох в древних колоннадах.(Жил-был я…) Вспомнилось, что жил.

Валерий Алексеевич сидел в кресле, уйдя в себя, да и я его не тормошил. Понял наконец, для чего он мне все это рассказывает. «Вспомнилось, что жил.». Прощался с собой, оставшимся безвозвратно в тех годах, может быть? Понимаю.

Глава 16

Красноярск оказался городом очень уютным. Лесистые сопки по берегам могучего Енисея, новые жилые кварталы, ультрасовременный Театр оперы и балета. Все ухоженно, чисто, красиво. Музей Сурикова — недурная картинная галерея со своим Айвазовским, Маковским, Прянишниковым, Шишкиным etc. Короче говоря, если бы латышским хуторянам показать хотя бы несколько российских городов-миллионников, даже не из самых известных, — они впали бы в прострацию. Но поскольку большинство из них никуда дальше Риги, в лучшем случае — Питера и Москвы тогда не выезжало, то о России у них представление часто было совершенно дикое.

Впрочем, были и иные времена. Например, XIX век или начало XX, когда латыши добровольно принимали православие и на царские подъемные бежали из своих скудных краев, жизни в которых не было из-за немецкого засилья, — в ту же Сибирь или на Дальний Восток. Свидетельством тому служат и поныне сохранившиеся там латышские и эстонские села, обитатели которых вовсе не торопятся вернуться на историческую родину. Впрочем, другая половина прибалтов предпочитает далекие, заокеанские преимущественно, края — лишь бы только не родные поля и дюны на берегу Янтарного моря. Даже удивительно, что кто-то вообще на месте остался. Но неудивительно, что у местных латышей, включая «самых латышских», — фамилии через одного — русские. Так было, так есть, так будет, в чем Иванову еще предстояло убедиться через десяток постперестроечных лет.