Предсмертные слова - Вадим Арбенин

В 6 часов утра, в пятницу, НИКОЛАЯ ИВАНОВИЧА РЫСАКОВА разбудили в камере дома предварительного следствия, напоили чаем и в позорной тележке, запряжённой парой лошадей, повезли к месту публичной казни на огромный Семёновский плац. Все улицы скорбного маршрута были забиты бесчисленными толпами народа — казни давно уже не случались в России. В длинном чёрном арестантском халате, взволнованный, смертельно бледный и, кажется, заплаканный, Рысаков, поднявшись по шести ступеням чёрного эшафота, всё пожимал плечами и наклонял голову то к одному, то к другому плечу, насколько позволяли ему это туго связанные за спиной руки. «В чём дело-то?» — спросил поддерживающий его палач Фролов. «У меня сильно зябнут уши. Опустите мне, пожалуйста, наушники бескозырки», — попросил его Рысаков. Действительно, утро казни 3 апреля 1881 года выдалось в Санкт-Петербурге ясным, солнечным и довольно морозным. «Потерпи, голубчик, — успокоил Рысакова Фролов. — Сейчас и не то ещё придётся тебе вытерпеть…» Рысаков обернулся к выкрашенной в чёрное виселице, и неприятная гримаса искривила его большой рот. Палач, сняв синюю поддёвку и оставшись в одной красной рубашке, надел на него парусиновый саван. Рысаков заметно пошатнулся, у него подкосились колени, но Фролов быстрым движением накинул на него башлык, наложил на шею петлю и ударом сапога выбил из-под него скамью. Барабаны, не переставая, били мелкую, но громкую дробь. Несколько мгновений Рысаков всё пытался носками ног зацепиться за скамью, и тогда палач сильно толкнул его вперёд. Подъехала ломовая телега, покрытая брезентом, тело Рысакова положили в чёрный гроб и отвезли на Преображенское кладбище. Немало зрителей пыталось достать себе «кусок верёвки, на которой был повешен преступник и которая, говорят, приносит счастье в делах, особенно в карточной игре». Фролов бойко торговал ими по три рубля за штуку.

Последний российский поэт-символист, ФЁДОР КУЗЬМИЧ СОЛОГУБ (ТЕТЕРНИКОВ), мучимый одышкой, умирал на набережной реки Ждановки, во втором этаже дома 3/1. Умирал в углу своего кабинета-спальни, «производившей впечатление девичьей», где из-за болезни проводил и дни и ночи, сидя в кресле. Однажды, очнувшись после короткого, но мучительного сна-полудрёмы, он признался своей свояченице, Ольге Черносвитовой: «Сейчас тут, направо, около меня стоял кто-то и сказал мне: „Не бойся, ещё не теперь“». «Поэт смерти», всю жизнь её прославлявший, на смертном одре совсем не ждал смерти и её не желал. Он яростно отмахивался: «Да мало ли что я писал! А я хочу жить!» — «А что вы скажете о загробном мире? Ведь это такая тема!» — «Не имею опыта», — отвечал Сологуб. И до последней своей минуты цеплялся за жизнь уже ослабевшими руками, шепча: «Умирать надо… Гнусность!.. Зачем? За что? Как смеют?.. Хоть бы ещё походить по этой земле… Хоть бы ещё раз посидеть в этих комнатах… Ещё хоть немного, хоть два дня побыть здесь, среди своих вещей…» «Мелкий бес» русской литературы, русский маркиз де Сад, он спорил с могилой, и ничего нельзя было в нём увидеть, кроме жажды — быть, быть, быть!.. Но больше всего он хотел: «О, если бы не-мно-го по-ле-гче вздо-хнуть». По слогам произнёс он эти слова, потянулся и испустил дух в 10.30 утра 5 декабря 1927 года.

Философ и писатель («эгоист № 1 среди российских писателей») МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ ПРИШВИН возразил тем, кто изъявлял желание умирать на людях. «С этим мы должны справляться сами», — сурово, почти гневно, обращаясь не столько к жене, а скорее к себе самому или куда-то в пространство, бросил он, после чего повернулся на правый бочок, подложил ладошку под щёчку — мирный жест засыпания — и, действительно, словно бы уснул.

Вот и ФЕЛИКС ЭДМУНДОВИЧ ДЗЕРЖИНСКИЙ держался так же. «Нет, я сам», — ответил он жене Софье Сигизмундовне, когда та хотела помочь ему лечь в постель. «Рыцарь революции», как его называл Сталин, только что вернулся с пленума партии в Кремле, где ему стало плохо. Два часа он полежал на диване в приёмной, а потом прошёл домой — его квартира была там же, в Кремле, в корпусе рядом с Грановитой палатой. «Нет, я сам», — повторил «красный инквизитор», как называли Дзержинского враги, и с этими словами неожиданно упал на пол посреди спальни.

И ЕКАТЕРИНА АРХАРОВА, вдова московского военного губернатора, когда её пожелала повидать в момент кончины известная богомолка, заупрямилась: «Не надо… Она приехала учить меня, как надо умирать. А я и без неё сумею…»

«Я сам, один… а потом уж все остальные!» — выкрикнул с больничной койки № 29 великий русский путешественник и этнограф НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ МИКЛУХО-МАКЛАЙ. Даже у видавшего виды врача Сергея Петровича Боткина мурашки по спине пробежали, когда пациент палаты № 11 клинической больницы баронета Виллие (бывшая Михайловская) в Санкт-Петербурге, разлепив запекшиеся, покрытые кровавой коркой губы, отчетливо, хотя и хрипло произнёс эти слова. Боткин склонился к нему: «Вы должны на всякий случай дать распоряжения жене и родным». — «Вы напрасно волнуетесь. Вы не знаете моей эластичной натуры», — ответил ему Маклай и закрыл глаза. «Он отходит», — негромко сказал врач жене Маклая Маргарите Робертсон. Ему показалось, что тот уже без сознания. Но Маклай услышал. «Я умирать не намерен! — произнёс он жёстко. — Из этого вам и рекомендую исходить!» И замер. Врач взглянул на часы (8 часов 30 минут вечера 14 апреля 1888 года), выпустил безжизненную руку Миклухо-Маклая и произнёс дрогнувшим голосом: «Склоните головы, люди. Он ушёл от нас навсегда». При жизни Миклухо-Маклай написал около 50 завещаний; в предсмертный же свой час он завещания не оставил. Правда, по словам самой Маргариты Робертсон, Маклай умер на её руках и лишь повторял слова: «Моя любимая, моя любимая…» С этим он и испустил последний вздох свой.

Другой великий русский путешественник, первый исследователь Центральной Азии НИКОЛАЙ МИХАЙЛОВИЧ ПРЖЕВАЛЬСКИЙ, «генерал от географии», как его называли, умирал от брюшного тифа в Семиречье. Несколькими днями ранее он охотился на фазанов в камышовых зарослях под Караколом, где пришлось ему пить сырую болотную воду. Вызванный доктор Крыжановский нашёл его лежащим на войлоке в юрте, где было «порядочно холодно». Температура у него перевалила за 40 градусов. «Скажите, доктор, долго ли я проживу? — спросил его больной. — Вы меня не испугаете, если скажете правду. Смерти я не боюсь нисколько. Я много раз стоял лицом к лицу с ней». Потом вдруг, попросив поддержать его, встал во весь рост, оглядел всех присутствующих в юрте и сказал: «Ну, теперь я лягу…» И это были его последние слова. Несколько глубоких, сильных вздохов, и смерть навеки унесла исследователя Средней Азии. Его положили в гроб в походной одежде, с любимым скорострельным ружьем «ланкастер» и похоронили на высоком обрывистом берегу озера Иссык-Куль. Как он и просил.