Предсмертные слова - Вадим Арбенин

«Прощайте все!» — закричал тридцатитрехлетний американский поэт ХАРТ КРЕЙН перед тем, как выброситься за борт круизного лайнера «Оризаба» навстречу своей смерти. Это случилось после известного пьяного дебоша где-то в Карибском море, по возвращении Крейна с Кубы. Спасти его не удалось, а тело так и не было найдено.

«Прощайте все!» — этими же словами встретил смерть и американский мультимиллионер АЛЬФРЕД ВАНДЕРБИЛЬТ, уходя в холодные воды Ирландского моря на океанском лайнере «Лузитания». Шла Первая мировая война, и германские «морские волки» с подводной лодки U-20 торпедировали беззащитное судно 7 мая 1915 года, во время первого его перехода из Нью-Йорка в Ливерпуль. Как и многие другие пассажиры-джентльмены, Вандербильт повёл себя достойно: он отказался от места в шлюпке и пожертвовал своим спасательным жилетом в пользу незнакомой женщины из пятого класса. Родственники Вандербильта обещали заплатить местным рыбакам 10 тысяч фунтов стерлингов, если они выловят в море тело несчастного, но те его так и не нашли.

«Прощайте все!» — попрощалась со своими подданными и российская императрица-гренадер, бедная вдова АННА ИОАННОВНА, сохраняя ещё полное сознание. «Царица престрашного зраку» сумела умереть лучше, чем жила и правила. Сломленная давнишним недугом, огромная, расплывшаяся, чудовищно толстая и пустомясая бабища обвела медленно гаснущим взглядом придворных, собравшихся подле её одра в Летнем дворце, и остановила его на графе Остермане. «Какая у тебя это бумага?» — «Завещание Вашего Императорского Величества». — «А кто же писал его?» — «Ваш нижайший раб». (Этим завещанием герцог курляндский Эрнест Бирон, обер-камергер двора, любимец и любовник императрицы, назначался регентом при малолетнем принце Иване на 16 лет). «Надо ли тебе это, Эрнест? Подай мне перо». И, приподнявшись на постели, подписала дрожащей рукой бумагу. «Я сожалею о тебе, герцог, ты стремишься к погибели своей», — произнесла она внятно, бросив перо и изо всех сил сжав ему руку. Но Бирон не понял ни слова — он так и не выучился русскому языку. И потом добавила: «Не бойсь!» Ещё раз обвела Анна Кровавая тускнеющим взором своих близких и верноподданных — высокая фигура Миниха привлекла её внимание, и она обратилась к нему с последними словами: «Прощай, фельдмаршал!» Не могши распознать других, она произнесла ко всем вообще: «Все, прощайте!» Она вытянулась во весь рост, голова её на подушке дёрнулась, глаза больше ничего не видели. «Всё кончено», — сказал первый медик империи Фишер, повернувшись к Бирону. Причиной смерти он объявил подагру в соединении с каменной болезнью: в правой почке государыни был найден камень в форме коралла размером с большой палец и много других, поменьше. Десять лет русской истории, самых жестоких, тягостных и унизительных, закончились…

Смертельно больной шеф жандармов и начальник Третьего отделения, генерал от кавалерии и граф АЛЕКСАНДР ХРИСТОФОРОВИЧ БЕНКЕНДОРФ, возвращался в Россию с целебных минеральных вод в Баден-Бадене на борту военного парохода «Геркулес». Пароход шёл, не останавливаясь: Бенкендорф, родом из древней лифляндской рыцарской фамилии, спешил в семейную усадьбу Фалль, чтобы там умереть. Когда до Ревеля оставалось порядка двух сотен миль, на «высоте острова Даго, в Финском заливе, против Эстляндии», он понял, что добраться до дома живым ему уже не суждено, и позвал в каюту своего племянника. «Константин, испроси прощения у жены моей, — попросил его граф, которого только что оставила очередная любовница, Амалия Захаржевская, горько отравив последние дни старого любезника. — А в знак примирения и прощения сними с меня кольцо и носи его». Потом подозвал своего камердинера: «Прощай, Готфрид. Я отказываю тебе свой гардероб». И озадачил его загадочной фразой на немецком языке: «Dort oben auf dem Berge» («Там наверху, на горе»). Поистине, пароход «Геркулес» стал для личного цензора поэта Пушкина челном Харона! Из гардероба, отказанного ему щедрым графом, бессовестный скупердяй-камердинер Готфрид выбрал для прикрытия тела своего покойного хозяина всего лишь одну чистую, но разорванную рубашку. В ней-то Бенкендорф и пролежал на пароходе до прихода в Ревель, пока не приехала за ним убитая горем вдова Елизавета Андреевна. В первую ночь до её приезда в Домском соборе при гробе героя Берлина и освободителя Амстердама, кому не так давно поклонялась вся Россия, стояло всего два жандармских солдата, а кирха была скупо освещена лишь двумя сальными нагоревшими свечами.

«Жаль будет, если я не умру в этот раз, — призналась своему врачу Олифу сестра генерала, княгиня ДАРЬЯ ХРИСТОФОРОВНА ЛИВЕН. Женщина выдающегося ума, личный дипломатический корреспондент Николая Первого („наш агент в Англии“ — называл её император), она умирала в своём парижском салоне, и „её ум был по-прежнему свеж и отзывчив“. — Я чувствую себя совсем готовой к смерти». И минутами позже попросила: «Уйдите, уйдите все, я хочу спать… Я задыхаюсь… Веер!..» Говорят, Бальзак воплотил её, «дипломатическую Сибиллу», в образе некоторых своих героинь.

«Хочу спать… долго и крепко, покуда ангел…» — эти слова слышали от смертельно раненного писателя и поэта АЛЕКСАНДРА АЛЕКСАНДРОВИЧА БЕСТУЖЕВА (псевдоним МАРЛИНСКИЙ) поддерживающие его стрелки-егеря. Сосланный на Кавказ рядовым солдатом и там вновь произведённый в прапорщики, он в составе экспедиционного отряда участвовал в деле против горцев на мысе Адлер. Когда отряд Грузинского гренадерского полка высаживался на берег под градом черкесских пуль, товарищ по оружию спросил Бестужева: «Что ждёт нас завтра?» — «Бог знает, когда наступит моё завтра», — задумчиво ответил он. Это вечное завтра наступило для него очень скоро. На берегу Бестужев добровольно принял команду над передовой цепью стрелков и повёл её в гущу леса, куда отступили черкесы: «Вперёд! Вперёд!» Через некоторое время, однако, капитан Давыдов увидел его прислонившимся к дереву, и грудь его была в крови. «Эй, ребята, взять офицера и тащить!» — приказал он двум стрелкам. Те взяли Бестужева под руки, и с их помощью он ещё имел силы пройти несколько шагов, но голова его уже клонилась долу. Налетевшие черкесы зарубили его шашками. На другой день был размен телами, но трупы русских были до такой степени изуродованы, что опознать Бестужева не удалось. Нашли лишь его пистолет и полы сюртука. Спустя несколько дней в «Инвалиде» появилось сообщение о награждении Бестужева орденом святой Анны — за храбрость.

«Прощайте, друзья мои. Я иду навстречу славе», — величественно тряхнула головой своим поклонникам АЙСЕДОРА ДУНКАН, садясь в двухместную гоночную машину «бугатти» в центре Ниццы. Нет, не навстречу славе шла прославленная американская танцовщица, а навстречу своей смерти. Когда мощная приземистая спортивная машина класса гран-при рванула с места, тяжёлую бахрому её алой шали, с большой жёлтой птицей, синими астрами и чёрными китайскими иероглифами на ней, свисавшую до самой земли, намотало на спицы заднего левого колеса. Став смертельным арканом-удавкой, шаль с чудовищной силой захлестнула шею Айседоры, сломав ей шейные позвонки и убив её на месте. Она не мучилась ни секунды и не успела понять, что произошло: нищая стареющая звезда с мрачным будущим, Дункан умерла, как и жила, — беззаботно и бесшабашно. Впрочем, она всегда хотела именно такой смерти: «Прочь, прочь, бежать куда глаза глядят… Покинуть этот проклятый мир». Однажды она даже призналась своей подруге Мэри, что как-нибудь войдёт в море с привязанным на шею утюгом. «Я убил Мадонну, я убил Мадонну!» — пронзительно закричал хозяин машины, некто Бруггетти, с которым Айседора познакомилась лишь накануне в приморском кабачке Ниццы, где бывали только матросы и рыбаки. Тело балерины кремировали — гроб был задрапирован лиловым плащом, на нём лежал большой букет красных лилий. Среди многочисленных траурных лент одна тоже была красной: «От сердца России, оплакивающей Айседору». Как-никак одним из её мужей был поэт Сергей Есенин. Урну с прахом Айседоры захоронили на парижском кладбище Пер-Лашез, подле могил её матери и двух малолетних детей, утонувших в Сене по неосторожности шофёра.