Предсмертные слова - Вадим Арбенин

«Прощайте, друзья мои. Я иду навстречу славе», — величественно тряхнула головой своим поклонникам АЙСЕДОРА ДУНКАН, садясь в двухместную гоночную машину «бугатти» в центре Ниццы. Нет, не навстречу славе шла прославленная американская танцовщица, а навстречу своей смерти. Когда мощная приземистая спортивная машина класса гран-при рванула с места, тяжёлую бахрому её алой шали, с большой жёлтой птицей, синими астрами и чёрными китайскими иероглифами на ней, свисавшую до самой земли, намотало на спицы заднего левого колеса. Став смертельным арканом-удавкой, шаль с чудовищной силой захлестнула шею Айседоры, сломав ей шейные позвонки и убив её на месте. Она не мучилась ни секунды и не успела понять, что произошло: нищая стареющая звезда с мрачным будущим, Дункан умерла, как и жила, — беззаботно и бесшабашно. Впрочем, она всегда хотела именно такой смерти: «Прочь, прочь, бежать куда глаза глядят… Покинуть этот проклятый мир». Однажды она даже призналась своей подруге Мэри, что как-нибудь войдёт в море с привязанным на шею утюгом. «Я убил Мадонну, я убил Мадонну!» — пронзительно закричал хозяин машины, некто Бруггетти, с которым Айседора познакомилась лишь накануне в приморском кабачке Ниццы, где бывали только матросы и рыбаки. Тело балерины кремировали — гроб был задрапирован лиловым плащом, на нём лежал большой букет красных лилий. Среди многочисленных траурных лент одна тоже была красной: «От сердца России, оплакивающей Айседору». Как-никак одним из её мужей был поэт Сергей Есенин. Урну с прахом Айседоры захоронили на парижском кладбище Пер-Лашез, подле могил её матери и двух малолетних детей, утонувших в Сене по неосторожности шофёра.

«Прощайте все!» — совершенно спокойно обратился господин камергер ВИЛЛИМ ИВАНОВИЧ МОНС к народу, пришедшему на Троицкую площадь в Петербурге посмотреть на его казнь, и низко поклонился ему. Потом поблагодарил офицера, читавшего приговор, и простился с пастором Нацциусом, отдав ему на память перстень с портретом императрицы Екатерины Алексеевны: «Может быть… как знать… в иные времена он вам и пригодится. Если государыня императрица, увидав перстень на вашей руке, спросит вас, как он вам достался, скажите, что дал его я вам, считая вас лучшим и последним моим другом на земле…» Стоя с непокрытой головой, он сам снял красную домашнюю шубку и поторопил палача: «Приступай к делу. Чего ждать-то?» Стал на колени, обнажил шею и лёг на плаху. Раздался удар в колокол. Топор поднялся и опустился. Палач поднял отрубленную голову… А казнил Пётр Первый своего личного адъютанта за то, что этот «истинно любезный кавалер, весьма искусный в обхождении с дамами», был в большой милости у императрицы Екатерины, которая «дозволяла ему чрезмерную близость с собою и всякие удовольствия — каждый день». «Моё проклятие, моя погибель, моя любовь и радость!» — вон какие вирши слагал ей красавчик Монс, её камергер и слуга, «истинно учёный и ловкий господин, щёголь и ветреник»! А умер как вор, на плахе. И Екатерина чуть через него сама не погибла. Пропал, как дурак, сам виноват, был неосторожен, всё хвастал. Но к кому, собственно, обращены его слова «Мой свет, прощай, я утомлён тобою»? Неужели тоже к Екатерине? Пётр привёз её к эшафоту и показал голову Монса, насаженную на кол. С месяц голова стояла на колу и в снег, и в дождь, а потом царь повелел настоять её на спирту, а склянку с ней поставил в спальню Екатерины, как напоминание о супружеской неверности. Туда же повесил клетки с канарейками, отнятыми у Монса.

В ночь с 26 на 27 мая 1606 года самозванца ЛЖЕДМИТРИЯ ПЕРВОГО, сумасбродного беглого монаха-чернеца ГРИГОРИЯ ОТРЕПЬЕВА, изгнанного из Чудова монастыря, бежавшего в Польшу и впоследствии севшего на престол в Кремле, разбудил колокольный звон. То был сигнал к началу выступления московитов против польских оккупантов. Когда толпа уже ломилась в Кремлёвский дворец, он, пробегая мимо спальни новобрачной жены, Марины Мнишек, позвал: «Друг мой, измена!» Затем высунулся в окно и, потрясая бердышом, крикнул нападавшим: «Я вам не Борис!..» Но двери уже трещали под их ударами. И тогда с криком «Всё кончено, всё кончено!..» расстрига выпрыгнул из окна дворцовых палат, мешком упал на глухой житный двор, мощённый камнем, вывихнул себе ногу, разбил грудь и голову и лежал в крови на земле под Кремлёвской стеной. «Украинские стрельцы», расставленные в Кремле караулом, окружили его, но не смели поднять руку на того, кого недавно почитали законным русским царём. Умоляющим взором смотрел Лжедмитрий вокруг себя и говорил тихо: «Обороните меня, обороните меня от Шуйских!.. Вы все знаете, что я царь ваш, сын Иоанна Васильевича. Спросите обо мне мать мою или несите меня на Лобное место, там я скажу правду всем людям». Из толпы вышел служивый дворянин Иван Воейков и ударил его бердышом, а другой дворянин, боярский сын Григорий Валуев, выстрелил в него из ручной пищали. Лжедмитрий попробовал подняться, но безуспешно, бросил последний взгляд на московский народ и страшным голосом закричал: «Виноват…» Толпа набросилась на несчастного, дорубила его и бросила мёртвое тело с выпущенными кишками в навозную кучу. На Красной площади, на торгу, на три дня был выставлен нагой труп «самозванца, вора, чернокнижника, бесоугодника и латинского шута» — в маске, с дудкой во рту и волынкой — в насмешку над его пристрастием к польской музыке и скоморошеству. И озлобленная чернь ругалась над «безвременным царём». Потом, облив труп смолой, сожгли его на Котлах и, смешав пепел с порохом, выстрелили им из пушки в ту сторону, откуда «польский свистун, гудошник и литовский оборотень» пришёл в Москву, — на закат солнца. Ветер разнёс пепел.

В третьем часу пополудни, как всегда по воскресеньям, император и самодержец Российский АЛЕКСАНДР ВТОРОЙ вышел из Михайловского манежа после развода и сел в карету. «Домой, через Певческий мост», — велел он кучеру Фролу Сергееву, и тот повернул с Инженерной улицы на набережную Екатерининского канала. Экипаж подъезжал к Театральному мосту, когда динамитная бомба, брошенная девятнадцатилетним тихвинским мещанином Николаем Рысаковым, разбила заднюю стенку кареты в щепы (а была она бронирована и принадлежала прежде императору Наполеону Третьему). Взрывом были убиты два терских казака конвоя и четырнадцатилетний крестьянский мальчик-посыльный из мясной лавки. Сам император, хотя и сильно оглушённый и порезанный осколками стёкол, но невредимый, выбрался из кареты с помощью обер-полицмейстера полковника Адриана Дворжицкого и ротмистра Кулебякина, командира терского казачьего эскадрона. На просьбу контуженного кучера Фрола: «Поедемте, Государь!» — он ответил: «Хорошо, хорошо, только покажите мне прежде преступника». «Это тот, который бросил?» — спросил он солдат охраны, которые держали бомбиста за руки. «Ты кто такой, безбожник, и что тебе нужно?» — подошёл к нему Александр. А стоявший на тротуаре подпоручик, не узнав царя, спросил его: «Что с Государем?» — «Слава Богу, я уцелел, но вот…» — и он бросил взгляд на убитых казаков и мальчика, лежавших в луже крови. «Слава ли ещё Богу?» — крикнул ему Рысаков, и в это время другой бомбист, ИГНАТИЙ ИОАХИМОВИЧ ГРИНЕВИЦКИЙ, бросил вторую, смертельную бомбу, которая разорвала и его самого, и императора. Это было восьмое покушение на Александра Второго, и последнее, предсказанное ему некогда гадалкой. «Помоги…» — едва внятным голосом позвал он лежавшего возле него тоже всего израненного полицмейстера Дворжицкого. «Несите меня во дворец… там умереть…» Потом тихо прошептал подоспевшему брату, великому князю Михаилу Николаевичу: «Холодно, холодно…», и эти слова были последним усилием императора. Он полусидел, полулежал, опершись на чугунную решётку канала, лицо его было залито кровью, огромная открытая рана зияла в области живота, ноги выше колен были раздроблены, левая стопа почти оторвана. Обручальное кольцо было совершенно сплюснуто. Когда сбежавшиеся на взрыв прохожие, среди них несколько юнкеров Павловского военного училища и матросы 8-го флотского экипажа, стали поднимать Александра, он уже потерял сознание. Государя положили в широкие сани, укрыли чужой офицерской шинелью, причём в суматохе воротником в ноги, надели на окровавленную голову чужую фуражку, и пара серых рысаков понеслась в Зимний дворец по Миллионной улице, оставляя на снегу длинный кровавый след. Мастеровой парень из толпы слепил из снега, окрашенного кровью царя, снежок и спрятал в карман полушубка. Во дворце, в рабочем кабинете, императора положили на кровать возле окна. Он оставался в рубашке, без галстука, на шее висел прусский орден «Pour la mérite». Все усилия дежурного гофмедика Фёдора Маркуса и лейб-хирурга Сергея Боткина оказались тщетны. Обильное кровотечение истощило силы раненого, и в 3 часа 33 минуты пополудни, в пасхальное воскресенье 1 марта 1881 года, «произошёл последний вздох погибшего государя», двенадцатого самодержца из династии Романовых, Александра Второго Освободителя. А за миг до этого он неожиданно невнятно прошептал: «Ты ранен, Кулебякин?.. Ты ранен?..» Профессор Боткин объявил: «Всё кончено…» Дворцовый комендант погнал скорохода приказать приспустить на флагштоке чёрно-жёлтый штандарт с императорским гербом. Бомбист Гриневицкий, плотный бородатый мужчина, из польских дворян, инженер, член организации «Народная воля», в бессознательном состоянии был поднят с места преступления и доставлен в придворный госпиталь конюшенного ведомства. Через восемь часов, перед самой смертью, он пришёл в себя на короткое время, и врач успел спросить его: «Ваше имя и звание?» — «Не знаю…» — ответил Гриневицкий и умер.